Время не везде идет одинаково. Вот, к примеру, Рождество. В одном месте на земле его уже празднуют, в другом – еще нет. Зависит от календарной системы. Между григорианским и юлианским календарями разница в десяток с небольшим дней. Однако, по мнению Станислава Сташица, польского идеолога просвещения и философа, эта разница могла быть и больше. Даже на несколько столетий. Он, к примеру, писал, что «Польша живет еще в XV веке, тогда как остальная Европа уже в конце XVIII»72. Очевидно, что в этом случае календарь ни при чем. Особенно учитывая, что Польша вместе с большинством стран Европы приняла григорианскую систему. Причину отставания мыслитель видел в институциональной и социально-экономической слабости страны, а также в распространении суеверий, которые он скрупулезно записал в дневник во время долгого путешествия по землям современной Украины:

Подолия, населенная весьма далекими от церкви людьми, превосходит все прочие польские регионы по количеству суеверий. Упыри – живые и мертвые – до сих пор бродят по этой земле. Местные здесь нередко мошенничают, притворяясь, что слышат духов, способных якобы указать места захоронения упырей, которые виноваты в различных бедствиях: засухах, наводнениях, голоде, граде, пожаре, эпидемиях среди скота и людей и так далее73.

Как видно, не только морои и вулколаки встречались и среди живых, и среди мертвых. Упыри, которых мы уже встречали на границе Украины и Польши, тоже зачастую пребывали в добром здравии. «Вампироиды», еще не перешедшие в мир иной, были замечены и в других культурах Восточной Европы. Судя по источникам XVIII века, случаи с «живыми» упырями встречались и раньше, но утверждать это наверняка все-таки сложно. Как и прочие из рода кровососов, упыри считались маргинальными персонажами, которых обычно обвиняли в бедах и несчастьях. Однако стоило их должным образом укротить, подкупить или принудить, как они могли оказаться полезными – например, восстановить в селении порядок и вернуть спокойствие. И все благодаря их исключительным способностям, признаваемым как при жизни, так и после смерти.

Идея о том, что в основе мифа о вампире – не покойник в гробу, а вполне себе живой человек, звучит несколько странно, но тем не менее она имеет смысл. В работе о болгарских возвращенцах Брюс А. Макклелланд предположил, что слово «упырь» (появившееся, как мы помним, в XI веке и не имеющее доказанного происхождения) изначально могло быть прозвищем для членов религиозной группы – возможно, языческой, со временем ставшей меньшинством и осужденной Православной церковью74. Хотя эта гипотеза остается спекулятивной, интересна сама мысль о том, что упыри изначально могли быть представителями некой социальной группы, демонизированной с приходом христианства, то есть живыми людьми, которые практиковали особые ритуалы, из‑за чего позже подверглись гонениям как еретики. Помимо прочего, им приписывалась способность возвращаться в мир живых после смерти и приносить засуху и беды75.

Вопрос пока остается без ответа. Эта гипотеза не раз подвергалась жесткой критике. Однако, независимо от лингвистической достоверности происхождения лексемы «упырь», тезис Макклелланда верно указывает на то, что на востоке – от Польши до Болгарии – существовало явление, которое западное общество позже узнало как magia postuma – «посмертная магия». Это выражение, используемое здесь в общем смысле, имело весьма ограниченную коннотацию: для народов рассматриваемого региона magia postuma могла быть не чем иным, как загробным продолжением прижизненных оккультных практик, более понятных и знакомых нам как magia in vita. Магия. Вот он, ключ к возможной разгадке. Разнообразные «вампироиды» практиковали ее – по крайней мере, в тревожных рассказах соседей. Но откуда вдруг у них взялись силы, сохранявшиеся и после смерти? Все дело в том, что, в отличие от западных ведьм, которые якобы заключали договор с дьяволом, упыри, вулколаки, стригои и морои в большинстве случаев уже рождались с магическими способностями. Они не выбирали участь «особенных людей». Их судьба была предопределена.

Признаки их «особого статуса» определялись общинами – у каждой был свой набор качеств, помогавших выделить нечисть из прочих людей. В румынских источниках, к примеру, встречаются предостережения, касающиеся седьмого подряд мальчика или девочки, рожденных у одной матери. Или седьмого ребенка у седьмого же ребенка в семье. И снова перед нами магия – на этот раз – числа семь. Позже мы увидим, с чем это связано. Также подозрительными считались люди с небольшим хвостоподобным выростом, со светлыми (особенно голубыми) глазами. В начале прошлого века, проводя важное фольклорно-этнографическое исследование в Греции, филолог Джон Кутберт Лоусон, у которого как раз таки были голубые глаза, отмечал, что, увидев его впервые, люди часто крестились76. Пугала их и светлая кожа, и рыжие волосы. А в Польше, например, бытовало выражение «красный, как вампир» – о тех, кто краснел от стыда или от выпивки. И вампир в данном случае вовсе не являлся бледным, как в знакомых нам книгах и фильмах, а, напротив, представал с румянцем на щеках. Так или иначе, многие его признаки связывались с кровью, той самой, что скапливалась в могилах упырей. Красный цвет накладывал печать ужаса даже на тех, кто «родился в рубашке», то есть заключенным в неразорванный амниотический мешок, который по тем или иным причинам оказывался окровавленным77.

Получается, если красная «рубашка» сулила беду, то белая – благо? В теории – да, но все зависело от контекста. В первую очередь, потому, что цветовое различие не везде считалось определяющим. К примеру, по представлениям кашубов, сама рубашка уже помещала новорожденного в пограничное состояние между жизнью и смертью78. Подобные верования встречались и в других местах79. Так, во фриульских общинах были известны бенанданти, которые, судя по всему, не являлись вампирами в строгом понимании (впрочем, если под вампиром подразумевать Дракулу, то таких кровопийц и вовсе не существовало). Бенанданти, напротив, во снах сражались за плодородие полей. И это, безусловно, можно считать благом. Однако воевали они с «колдунами» – родственниками стригоев, вампиров и прочих подобных существ, которые на расстоянии вытягивали из земли ее силу, кстати, очень напоминавшую «манну». Все это помещает бенанданти в единое повествовательное пространство с их противниками. В том особенном мире порой лишь от точки зрения зависело различение добра и зла и то, где «светлый» персонаж, а где «темный»80.

В нашем же случае мы имеем в виду не только точку зрения инквизиторов, связавших бенандантов с ведьмами, против которых обвиняемые и сражались, предъявив тем самым «красноречивое свидетельство распада, произошедшего внутри мифа»81. Также нас интересует и мнение отдельных историков, которые слишком резко разделяли дарителей блага и приносящих несчастья, забывая о том, что именно сама эта борьба меж ними и была, выражаясь возвышенно, движущим фактором бытия82. Придавала жизни импульс. Вероятнее всего, мало кто из тех историков задумывался о том, что в определенных традициях такие «особые люди» вступали в магическое взаимодействие – будь то танцы, обряды или же состязания – только с себе подобными: вампир – с вампиром, стригой – со стригоем, упырь – с упырем, оборотень – с оборотнем, ведьма – с ведьмой, талтош (венгерский маг-шаман) – с талтошем и т. д.83 Поединки магических существ – реальных или воображаемых – оказывались, как правило, внутривидовыми.

Безусловно, как мы уже успели заметить, порой вампироид одного вида сражался с представителем другого (например, вукодлак с кресником). Но тот, «другой», скорее всего, был идентичным персонажем только из иной – зачастую ближайшей – местности, жителям которой он представлялся положительным героем, в то время как для их соседей был врагом. И наоборот. Победитель же завоевывал счастливую судьбу для своей общины, а соседней доставалась горестная участь84. Но если бы мы наслали на наших недругов черную тучу с градом, разве бы она не обрушила на них свои ледяные стрелы? И разве дьявол в конечном счете это не божество-покровитель наших врагов?

Возможно, инквизиторы не сильно и ошибались с такими персонажами, как бенанданты, хотя, конечно, по совершенно иным причинам, чем те, на которых они основывали свои выводы. Вампироидов и бенандантов объединяло то, что представители обеих групп зачастую являлись магами-сновидцами или, в широком смысле, колдунами. С той лишь разницей, что бенанданты сражались в состоянии сна на благо общины. Они неустанно повторяли это, зарабатывая себе репутацию положительного героя. Однако давайте на мгновение выйдем за рамки их повествования и спросим себя: есть ли в этом мире кто-то, кто по-настоящему способен контролировать динамику и цели своих снов? «Слова носят линейный, дискретный, последовательный характер; они нанизываются одно за другим, как бусины четок <…> Множество слов, звучащих одновременно из одних уст, – это невозможно», чего не скажешь про визуальные формы и образы сновидений85. «Феномен непременного существования антиподов не является condicio sine qua non – чем-то, без чего невозможно обойтись. По мнению некоторых исследователей, он, вероятно, возник в более поздний период»86.

Безусловно, можно сказать, что наши персонажи – представители либо добра, либо зла. Без вариаций и допущений. Но еще вернее будет отметить, что все они – просто обладатели магических способностей, безотносительно того, что со временем их характеристики решительно склонились к той или иной полярности, превратив каждого из них либо в «спасителя», либо в «главного врага общества». Для примера вспомним знакомых уже кресника и вукодлака (krsnik и vukodlak). Первый лучше вписывался в христианские модели и, будучи языческим божеством, ассоциировался с фигурой Иоанна Крестителя, сделавшись носителем добра. Второй же был обречен на демонизацию87. Черное и белое.

Однако, как уже упоминалось в начале главы, предполагаемые морои могли обитать на окраинах поселения, которое тем не менее не спешило избавляться от них. Общество оставляло их в живых, что невозможно представить в случае, если бы оно считало их исключительно носителями несчастья. Напротив, старейшины и власти, судя по всему, стремились к тому, чтобы этих странных существ воспринимали как кого-то особенного, несмотря на высокомерное отношение к ним австрийских чиновников. Не говоря уже о живых стригоях, которые за соответствующую плату могли раздобыть «манну», дарящую красоту женщинам, силу – мужчинам, а полям – плодородие. И не важно, что эти дары были отняты у других88. Вспомним и про упырей (oburi) – разумеется, живых, – называвших себя ведьмами и колдунами. Как сообщает Эвлия Челеби, упыри были просто несчастными людьми из соседних деревень, которых убивали, стремясь выправить ситуацию у себя дома. Логика была таковой: если в какой-то общине распространялась болезнь, то следовало отправиться в соседнее селение и найти там виновного. А после наказать его.

Где проходит граница между добром и злом? Человек не всегда знает ответ. И потому порой он полагается на подсказки. К примеру, цветовые. В этом контексте, возвращаясь к амниотическим оболочкам, напомним, что белый цвет считался более благоприятным, чем красный. Однако на практике оценка цвета «рубашки», который не всегда легко определить, могла выходить за пределы колориметрии, и зависела скорее от восприятия и решений общины. Итак, «рожденный в рубашке» для одних был счастливчиком, провидцем или шаманом. Считалось также, что его благословила Дева Мария, сделав неуязвимым для свинцовых пуль. Лучше и не придумать. Только вот для других он был вампиром. А для третьих – охотником на вампиров и прочих невиданных чудовищ89. Находились и те, кто называл такого новорожденного оборотнем, который – и это уже не удивляет – делил с вампироподобными множество врожденных и перинатальных признаков, вплоть до того, что в какой-то момент становился неотделимым от сонма кровожадной нечисти. И здесь нет смысла повторять историю вукодлака90.

Отстранившись от столь разных представлений, в сухом остатке мы получим то, что «человек, будто бы покрытый при рождении еще одной кожей, наделен магической способностью изменять свой облик по желанию и тем самым властвовать над пространством и временем. Он обладает вторым измерением, но не имеет единой формы»91. В связи с этим вспомним мороя – если вдуматься, весьма трогательного – того самого, который пытался сделаться невидимым пред изумленным Талларом, не знавшим, что и думать о такой наивной дерзости этого создания.

Впрочем, были и другие случаи. Упомянутый прежде Пьер де Нуайе сообщает, что в Польше еще одним неопровержимым доказательством вампирической природы считали рождение с уже прорезавшимися зубами – признак того, что новорожденная нечисть готова к своим кровожадным свершениям. Это поверье, судя по всему, было довольно распространенным, если учесть, что слово «дампир» (о котором мы говорили выше) может происходить от албанского dham – «зуб» и означать «того, кто пьет кровь, прокусывая кожу зубами». Но и на этот счет нет устоявшегося мнения. Проще говоря, споры здесь бесконечны. Однако несомненно то, что, когда рождался ребенок с признаками «пограничного» состояния, община прибегала к ритуалам «приручения» сил, обитавших, как полагали, в теле младенца. Над новорожденным читали заклинания, произносили благословения. В случае с «рубашкой» (родильной оболочкой) все было относительно просто: ее снимали, освещали и сохраняли. Иногда ее фрагмент зашивали под мышку младенца. Или просто прятали в надежном месте, чтобы ее повзрослевший хозяин при необходимости, прикоснувшись к ней, мог сделаться невидимым. Наконец, «рубашку» использовали и как магического «двойника» вампироподобного существа, чтобы, к примеру, по достижении ребенком семи лет отвести от него проклятие, предав его вторую кожу огню. И снова это число – семь.

Манипуляции с зубами оказывались куда сложнее. Хотя бы потому, что это были молочные зубы, которые и без прочих усилий выпадают со временем. Нередко именно этот признак становился прологом к трагичной судьбе младенца92. В обществе, где ежечасно боролись за кусок хлеба и где, согласно пословице, «хорош тот день, когда умирает ребенок», таких детей иногда в самом деле оставляли умирать93. Или попросту убивали, чтобы те не мучились. Так люди пытались избежать несчастья и позора для всей семьи. Это продолжалось вплоть до недавнего времени. До абсурдно недавнего. Польская газета 1933 года сообщает:

Несколько дней назад у местного крестьянина Марцина Сохи родился сын. <…> Ребенок выглядел необычно: он появился на свет с несколькими зубами, а в последующие два-три дня у него прорезалось еще несколько зубов. Новорожденный также стал необычайно быстро расти. Среди местных жителей поползли слухи, что сын Сохи – демон-стрига. После того как жители деревни осмотрели ребенка, крестьянину настоятельно посоветовали избавиться от него, пока он не навлек беду не только на свою семью и родственников, но и на все поселение. Под влиянием этих наветов Соха и сам стал подозревать, что ребенок обладает страшным даром и преувеличил значение отдельных событий, которые в ином случае остались бы незамеченными. В итоге Соха взял топор и одним ударом отрубил ребенку голову. Новость дошла до властей, отец-преступник был арестован94.