Война закончилась. Три громких залпа – и по небу поползли облака дыма. Сразу же после грома орудий последовало грандиозное шествие тысяч солдат, колесниц и животных, среди которых были даже верблюды. Действо происходило 15 июня 1719 года в окрестностях Парачина. Глазер, которому суждено было стать Contagions-Medicus, австрийский граф Гуго фон Вирмонт и османский Ибрагим-паша переглянулись и поняли, что им удалось добиться успеха. Они оказались здесь проездом, направляясь кто в Стамбул, кто в Вену, и в руках они держали копию договора, тщательно согласованного в предыдущем году, а теперь и подписанного их государями. И в этом документе в полной мере проявилась неистовая мощь австрийцев: они расширяли свои владения за счет турок, по сути отбирая у них Темешварский банат и часть Славонии, которая к тому моменту уже принадлежала Венгерскому королевству. Также Австрии отходили некоторые территории Сирмии – центральной области современной Сербии, тонкая полоска Боснии и Олтения, то есть Нижняя Валахия. Вместо того чтобы присоединить эти территории к Венгерскому королевству, их передали под прямой контроль Вены и оставили в качестве защитного рубежа от по-прежнему грозной Османской империи1.

После заключения соглашения 1718 года, вошедшего в историю как Пассаровицкий мир (ныне место заключения договора зовется не Пассаровиц, а Пожаревац), австрийские чиновники, покинув имперские особняки столицы, отправились на юго-восток, в лачуги балканских деревень, где все еще царили таинственные традиции предков. Именно там привыкшие к европейскому лоску господа обнаружат, что, выиграв войну с живыми, теперь должны сражаться с мертвыми2.

Выходит, на самой границе с благоразумным цивилизованным миром, каким без тени сомнений считала себя Европа, могло случиться нечто невообразимое3. Впрочем, новизной эта история не отличалась: уже в Средние века люди верили, что «в самых отдаленных уголках мира нередко происходят невероятные события, будто на краю света природа чувствует себя свободнее и проявляет себя во всей полноте и изобретательности, – не то что рядом с нами, в центре»4. Это была эпоха «топографических чудес», по прекрасному выражению историков науки Лоррейн Дастон и Кэтрин Парк5. С тех пор прошло немало времени. За несколько столетий видоизменились и оформились новые представления о том, что можно считать значимым для познания и понимания процессов бытия, а что нет. Более того, особенно ярко разгорелась и страсть ко всему необычному, к «заявлениям, основанным не на какой-либо теории, но скорее на личном опыте»6. И вот от прославления естественных законов, которым полнились прежние научные и околонаучные труды, созданные в духе аристотелевской философии и ориентированные на поиски первопричин и первооснов, познавательный интерес человека сконцентрировался на тщательном изучении отдельных, на первый взгляд странных или малозначительных фактов. Отныне гораздо большее внимание привлекало исключение, чем правило. Целые статьи посвящались именно этим – единичным, выбивающимся из общей, понятной картины мира – случаям. Одна за другой выходили заметки в ставших популярными периодических изданиях. В борьбе за внимание читателей редакторы неустанно искали оригинальные сюжеты.

Именно в этом mare novum хлынувшей информации вампиризм в буквальном смысле создал новостной шторм, захвативший разные страны. Как и в наши дни, за успехом изданий стояли журналисты и редакторы. Все они, понятное дело, стремились стать первыми и выйти на широкую аудиторию, в отличие, скажем, от официальных органов научных академий, которые – даже когда их просили высказаться – старательно избегали публичности, возможно чувствуя некий подвох в этих приглашениях к общественным дискуссиям. Зато печатные издания наперебой выстраивались в очередь за каждой «научной» новинкой, особенно если та могла стать поводом для громкого обсуждения. Все это происходило в обновленном (а вернее было бы сказать – в новом) непринужденном и более организованном пространстве публичных дискуссий: его сформировали обычаи того времени, такие как, например, коллективное чтение газет в гостиных, табачных клубах или кофейнях7.

Можно сказать, то была «цивилизация беседы» с кругом читателей и любителей пересказывать прочитанное и услышанное на свой лад – свободно, без оглядок на научное мнение. В этих пространствах беседы и возник спрос на нечто небывалое, фантастическое, невероятное, и издательский рынок не преминул отреагировать на него8. Не важно, верили люди в вампиров или нет, – кровопийцы были постоянным предметом разговоров, а значит, можно было рассчитывать на высокие продажи изданий, в которых так или иначе упоминались эти странные существа.

Так на читателей нахлынула волна многочисленных газетных статей про вампиров. Сюда же стоит добавить и внушительные тома, пестрящие самыми неправдоподобными историями, которые фактически превратили то, что должно было стать теологическим трактатом – таким, к примеру, как «Трактат о <…> привидениях и вампирах в Венгрии, Богемии, Моравии и Силезии» французского бенедиктинца по имени Огюстен, или Дом Кальме, – в собрание рассказов в жанре хоррор9. Труд Кальме, кстати, выдержал огромное количество переизданий и переводов10.

Как известно, религиозная книга долгое время держала пальму первенства среди печатных изданий, и казалось, так будет вечно. Однако же церковные публикации по нашей теме, основанные на священной истории и вопросах теологии, не вызывали особенного интереса у читателей. Возможно, так было еще и потому, что теологи и духовенство оказались застигнуты врасплох поступавшими со всех сторон новостями про вампиров и не успели толком осмыслить информацию, а потому слова их звучали неуверенно, глухо, словно откуда-то из‑за тумана конфессиональных и доктринальных представлений. Вскоре и вовсе все церковные теории отошли на второй план, освободив место грандиозной сказке, увлекательной и пугающей. Где-то в глубине человеческого сознания уже зародилась готическая фантазия, которая через несколько десятилетий воплотится в таких текстах, как, например, «Замок Отранто» Хораса Уолпола.

Однако открывали вампириану не пространные сочинения, а газетные и журнальные статьи. Важно отметить, что этот впечатляющий массив публикаций в большинстве случаев оставался вне контроля политической власти, которая географически, понятное дело, была более ограничена, чем информация, не знавшая преград (вспомните хотя бы публикации в Священной Римской империи: зачастую одни и те же новости могли стать предметом радости для Берлина и поводом для беспокойства в Вене и наоборот). И потому, желая подавить противоречия, которые вспыхивали в прессе и в светских заведениях, где эта пресса активно обсуждалась, со временем власти стали преследовать неугодные публикации и принимать против них меры, в том числе законодательные.

Выходит, «заражение» страхом происходило через печатное слово и неустанно поддерживалось изданиями, большинство из которых несколько десятилетий назад еще не существовало. Например, журнал, впервые опубликовавший доклад Флюкингера, – Glaneur Historique – был основан только в 1731 году. А ведь именно под конец этого года и случилась история в Медведже, захватившая с головой, кажется, всю Европу. В том же году увидел свет нюрнбергский Commercium Litterarium – один из первых немецких медицинских еженедельников, выходивший, однако, на латыни. Жизнь этого журнала началась с публикации Глазера-старшего, отца Contagions-Medicus Глазера, и за 1732 год в еженедельнике появилось бесчисленное множество статей «на тему», породивших гротескное нагромождение гипотез и контргипотез11.

Новости о вампирах кочевали из одного издания в другое, создавая обширное информационное пространство из ложных фактов. А если же факты вдруг оказывались правдивыми, то подавались они таким особенным образом, что неизменно приводили к противоречивым выводам. Возможно, все это объясняется литературной природой подобных публикаций, обретших поистине континентальный масштаб. Иными словами, то были издания, которые вряд ли могли опираться на новую информацию, полученную «с полей», с места событий, и потому нарочито обращали свой интерес лишь на философское осмысление проблемы. Время так называемого «собственного мнения». Конечно, на определенном – своем уровне. Вся эта издательская суета проложила путь тому, что историк Ричард Сагг, занятным образом соединив слова «вампир» и «развлечение» (entertainment), назовет «вампотейнментом» (vampotainment)12.

Однако по ту сторону Ла-Манша к новостям про вампиров относились с некоторой настороженностью. Все же в Англии газетная культура была более широко распространена среди разных социальных слоев и публика хорошо представляла журналистские приемы. В 1726 году, за добрый десяток лет до событий в Медведже, в британской периодике уже прогремело дело Мэри Тофт. Англичанка обманула власти, врачей и журналистов, заявив, что родила крольчат. Впоследствии обман был раскрыт. И потому британцы, зная, как работает мощный публицистический инструмент формирования и распространения новостей и информации, как легко, в сущности, создавать чудовищ из воздуха, решили сначала обратиться к фактам. Все же в проверке данных и прагматичном взгляде на ситуацию британцы всегда были сильны. Недаром у них существует такое понятие, как культура факта – culture of fact13. И, ознакомившись с историей возвращения Арнольда Паоле и его восставших из могил товарищей, британские издатели предупредили своих коллег на континенте: «Мы с большим подозрением относимся ко всем этим чудесам и свидетельствам о них, и мы предполагаем, что [все это] со временем будет выглядеть так же глупо и нелепо, как в Англии – свидетельства в пользу нашей „женщины с кроликами“»14. Тот, кто не подает плохих примеров, обычно дает хорошие советы. Только большинство из них остаются без внимания.

Так называемые люди культуры создавали в текстах собственные миры, придумывали этнографические qui pro quo, однако же, высмеивая прочие мнения, они превращали свое время в эпоху убежденных скептиков, которые сомневались и во лжи, и в правде, и во всех – даже нашумевших – событиях15. Тому, кто пытается рациональным образом, не искажая исходных данных, объяснить несуществующий феномен – будь то возвращение мертвеца или рождение кроликов у женщины, – придется исказить свои методы рассуждения. Такой смельчак отправляется нести свет, а возвращается – с ног до головы – окутанный серой тенью.