Присвоение, как указывал Анри Лефевр, представляет собой притязание на городское пространство, основанное на потребительной ценности и способности к социальному взаимодействию [Lefebvre 1996]. Для Детройта характерно значительное разнообразие лиц, занимающихся присвоением собственности, и тех притязаний на потребительную ценность, которые они предъявляют, реализуя свои неформальные практики. Присвоение осуществляют представители разных слоев общества: недавно поселившиеся в городе люди и старожилы; бедные горожане (в том числе крайне бедные), люди со стабильным экономическим положением или обладающие более привилегированным экономическим статусом; белые и черные; молодые и пожилые; мужчины и женщины; отдельные лица или семьи. Кроме того, присваивающие собственность преследуют разные цели: получение дохода, обретение крыши над головой, появление двора перед домом, «хорошая жизнь», художественные проекты, реконструкция жилья и т. д., – все эти цели определяют материальные условия присвоения. Для одних данный процесс сопряжен с рисками и ограниченностью ресурсов – другие же располагают большим объемом ресурсов, которые способствуют безопасности и комфорту. Авторы уже выполненных исследований, как правило, считали основными движущими силами неформальности бедность или политический фактор (неформальность как разновидность сопротивления), однако эти мотивы не охватывают всю сложность неформального присвоения собственности в Детройте.

В этой части книги мы более подробно остановимся на разновидностях неформального использования собственности, распространенных среди отдельных практикующих ее групп, а также на том, как эти практики формируют их повседневную жизнь. В первой части основное внимание было уделено социальному и пространственному контексту, в котором появляются де-юре незаконные виды использования собственности, и потенциалу их позитивного воздействия на динамику местных сообществ и городских районов. Выводы, к которым мы пришли, противоречат распространенным представлениям о том, что незаконное пользование собственностью непременно является чем-то вредоносным, поскольку нелегальные практики нарушают формальные нормы и подрывают правила (законы), нацеленные на предотвращение социальных проблем. Между тем рассматриваемые нами практики способны приносить пользу, поэтому они нередко оказываются приемлемыми для жителей или получают поддержку с их стороны – и в результате превращаются из нелегальных в легитимные. Для различных практик присвоения собственности и занимающихся этим лиц актуален описанный в предшествующей главе этос заботы.

Те, кто присваивает чужую собственность, как правило, нарушают одни и те же законы, регулирующие имущественные отношения: эти люди совершают незаконные проникновения, предаются вандализму или крадут. Однако эти законы не охватывают важных различий между теми, кто их нарушает, и их практиками. Чтобы прояснить эту скрытую и сложную среду, зафиксировать и осмыслить указанные важные различия, в этой главе будет предложена типология лиц, занимающихся присвоением собственности в Детройте. Среди описанных в этом исследовании людей, неформально пользующихся чужой собственностью, выделяются три основные группы: «рутинное присвоение» (РП), «присвоение из необходимости» (ПН) и «присвоение как образ жизни» (ПЖ). Эти категории демонстрируют закономерности соотношения таких факторов, как расовое, классовое и связанное с каким-либо местом происхождение, и различных мотивов присвоения собственности в Детройте, а также то, как эти мотивы проявляются в совершенно разных материальных условиях, в которых живут и работают лица, присваивающие собственность (например, в том, как состояние объекта недвижимости влияет на их безопасность и комфорт, и как эти люди сами воспринимают свои занятия). Предложенная типология показывает, что разные социальные группы нередко прибегают к одним и тем же способам неформального присвоения (пользование и демонтаж) и нарушают одни и те же законы в качестве решения разных социальных проблем.

В социологических исследованиях типологизация часто применяется для улучшения понимания сложных социальных феноменов. Нередко именно типология выступает первым шагом к осмыслению новых или недостаточно исследованных явлений. Например, Дэвид Сноу и Леон Андерсон рассматривают созданную ими типологию живущих на улице бездомных как «базовый когнитивный процесс, который упрощает обращение с реальностью, сокращая и упорядочивая ее сложность» [Snow and Anderson 1993: 37]. Этот процесс включает следующие стадии: выявление сходства между эмпирическими наблюдениями, позволяющего их сгруппировать, формулировку различий между выделенными группами и попытку понять, откуда берутся эти различия и почему они возникают. Для начала обратимся к впечатляющим различиям в высказываниях о самозахватах, звучащих из уст тех, кто присваивает недвижимость.

Вот что сообщила мне Марси, чернокожая жительница Детройта лет за сорок, которая самовольно поселилась в чьем-то доме вместе со своими детьми, потому что ей больше было негде жить:

В большинстве случаев самозахват – это следствие жизненных обстоятельств. Это не происходит, потому что кому-то так захотелось, не надо понимать превратно. Когда вы оказываетесь в сложной ситуации, приходится решать проблемы. Вы просто принимаете наилучшее решение в конкретный момент, чтобы сделать следующий шаг, и всем, кто хоть раз самовольно вселялся в чей-то дом, приходилось это делать потому, что была такая возможность. Но уж точно, черт возьми, не потому, что «у меня достаточно денег, чтобы переехать в Нью-Йорк».

Для Марси самозахват – это альтернатива, к которой можно прибегнуть лишь в том случае, когда у вас есть очень ограниченный выбор вариантов, где жить. Среди тех, кого я отношу к группе, занимающейся присвоением из необходимости, это общая установка: неформальное использование собственности выступает стратегией удовлетворения безотлагательных потребностей. А вот другая позиция, которую представил Гэвин, холостой белый мужчина в возрасте за тридцать, недавно поселившийся в Детройте:

[Самозахват] позволил мне лучше узнать себя по-настоящему. Это было нечто такое, что мне требовалось типа для самореализации, вот. Я мог позволить себе жить в квартире, но больше там не живу. Я оставил свой бизнес, приносивший больше денег, чем я мог потратить. Я как будто от всего этого отказался, чтобы заняться этим [самозахватом].

Как и другие люди, для которых присвоение стало образом жизни, Гэвин сделал выбор в пользу самозахвата, располагая разными вариантами жилья, и хотел этим заниматься. В распоряжении тех, кто занимается присвоением собственности, имеются различные ресурсы для удовлетворения их разнообразных потребностей и целей, отражающие разное происхождение и мотивы этих людей.

В случае Детройта существует общее представление, что извлечение разных вещей из пустующих домов для использования в собственных художественных проектах и аналогичные действия с целью продажи, позволяющие зарабатывать на жизнь и платить за электричество, – это разные вещи. Между тем у нас отсутствует «оптика», дающая возможность убедительно проанализировать эти различия, чтобы лучше понять, как проявляет себя или влияет на отдельных людей и город в целом неформальность, основанная на потребностях, с одной стороны, и желаниях, с другой. Применительно к Соединенным Штатам такая «оптика» все более необходима, поскольку увеличение неравенства доходов, снижение реальных заработных плат и расширение различных форм долга приводят к тому, что многие молодые представители среднего класса, оказавшись на нисходящей траектории мобильности, вероятно, ищут неформальные средства для достижения тех целей, которые предыдущие поколения их семей считали достижимыми – например собственное жилье или наполненная смыслом работа.

В США большинство исследований неформальных практик горожан получали такие разнообразные наименования, как DIY-urbanism – («самодеятельный»), «повстанческий», «партизанский» или «повседневный» урбанизм. Задача моего исследования, противостоящего подходам к городскому планированию по принципу «сверху вниз», заключается в том, чтобы привлечь внимание к различным способам, при помощи которых горожане представляют и реализуют изменения в своей жизненной среде, реагируя на различные проблемы или неудовлетворенные устремления – от нехватки общественных пространств до медлительности и неэффективности бюрократии. При этом авторы ряда недавних исследований предупреждают, что не следует закреплять практики DIY преимущественно за более обеспеченными горожанами наподобие креативного класса [Devlin 2017]. У этих жителей имеются время, ресурсы и желание для самых разнообразных занятий, включая «причудливые» [Finn 2014] начинания наподобие уличного вязания (knit-bombing) – украшения пряжей различных элементов городской среды (фонарные столбы, велопарковки и т. д.). Эта группа горожан может осуществлять «партизанские» интервенции, такие как нанесение на асфальт велосипедных дорожек или установка «лежачих полицейских» для замедления движения машин, превращение уличных парковочных пространств в «парклеты» на оплаченное время стоянки68, обеспечивающие общественные микропространства для встреч, а также более масштабные и стационарные проекты наподобие устроенных своими силами скейт-парков69. Некоторые подобные исследования вызвали критику за «легкомысленную поверхностность», используя формулировку урбанистов Винита Мухиджи и Анастасии Лукайту-Сидерис [Mukhija and Loukaitou-Sideris 2014], и/или осмыслялись как забавы горожан среднего класса, демонстрирующих нечто вроде активной гражданской позиции нового типа [Talen 2015]. Подобные самодеятельные практики нередко увлекательны, креативны и уникальны – именно это определяет интерес к ним как предмету исследования и интерпретации. Однако в рамках серьезных критических подходов делался особый акцент на недостаточном внимании к скрывающемуся за подобными инициативами неравенству, которое определяет, кто и как участвует в таких DIY-практиках и как на них воздействуют или реагируют власти70.

В исследованиях практик DIY-урбанизма практически не отражены стратегии выживания бедных слоев населения США, несмотря на то что некоторые из них схожи с теми, которые используют представители среднего класса. Например, городские огороды могут удовлетворять потребности бедных жителей в продовольствии и одновременно соответствовать желанию более экономически состоятельных акторов обустроить социальную/рекреационную среду. Не исключено, что исследователи чрезмерно интересовались сопротивлением или политическим потенциалом DIY-акторов из среднего класса / креативного класса и в меньшей степени обращали внимание на стратегии выживания бедных горожан. Практики последней группы нередко отвергаются как реакционные, фрагментарные и корыстные, либо, наоборот, им приписываются некие политические намерения, которые не свойственны соответствующим акторам (см. [Bermann and Marinaro 2014], [Devlin 2018]).

Более точная «оптика», которая позволяет разобраться в разнообразии неформальных практик и в том, как неформальность становится значимым явлением, со временем появилась в работах, посвященных неформальности в иной среде. В первых исследованиях неформальности в странах Глобального Юга этот феномен часто объединялся с бедностью или маргинальностью: неформальность рассматривалась как ситуация, характерная для бедняков, которые вынуждены полагаться на нее ради выживания. Это придавало восприятию таких неформальных акторов, как самовольные поселенцы, сборщики мусора или поденщики, уничижительный оттенок. По мере развития исследований неформальности произошло смещение акцентов: в последующих работах она понималась как декларация бедных о своей субъектности, как политическая стратегия, обеспечивающая выживание (см. [Bayat 2000], [Bayat 2007], [Chatterjee 2004]). Люди используют неформальные способы удовлетворения своих потребностей в ситуациях, когда официальные каналы не функционируют или к ним отсутствует доступ. Авторы исследований, посвященных самозахватам в странах Глобального Севера, склонны рассматривать это явление как некое социальное движение, стремясь понять политические цели и трансформационный потенциал его участников, зачастую имеющих разнонаправленные мотивы (см. [Kearns 1979], [Uitermark 2004], [Aguilera and Smart 2017]). В относительно недавних работах признается, что в неформальные отношения могут быть вовлечены даже влиятельные акторы – например когда богатые мафиози незаконно строят торговые центры на государственной земле в Мумбаи [Weinstein 2008] либо когда государственная власть воздействует на неформальность при помощи исполнения – или неисполнения – нормативных актов [Roy 2011]. Исследователи демонстрируют, как через категорию неформальности преломляются классовая власть и различные формы неравенства, однако существующие концептуальные рамки остаются ограниченными.

Если мы хотим понять специфику неформальных отношений собственности в Детройте, то следует отметить, что эти интерпретационные рамки переоценивают роль необходимости в действиях одних лиц, присваивающих чужую собственность, и преувеличивают силу других акторов. При этом присутствующая в данных концептуальных схемах попытка приписать лицам, которые неформально пользуются недвижимостью, сопротивление или политические интенции, слишком отдает либерализмом. Эта тенденция к противопоставлению двух разновидностей неформальности содержится в следующей формулировке Бродвина Фишера, соредактора сборника работ о неформальности в Латинской Америке:

Если при описании неформальных городов фокусироваться только на их патологиях или их преобразующем потенциале, то можно легко упустить из виду, что они играют основополагающую роль в актуальных культурных и властных отношениях в городе, в функциональной жизнеспособности поселений, присутствующей в настоящий момент [Fischer 2014: 2].

Урбанист Райан Девлин, предпринимающий попытку осмыслить неформальность в контексте Глобального Севера, говорит о необходимости более отчетливо принимать во внимание пересечение неформальности и социальных классов, выражающееся в совершенно разных решениях и опыте [Devlin 2017; 2018]. На примере Нью-Йорка Девлин поясняет, что такси Uber, с одной стороны, и «фургоны за доллар» (минивэны, функционирующие как общественный транспорт в пригородных районах), с другой, представляют собой реакцию на одну и ту же городскую проблему – недостаточную доступность транспорта. Однако два этих неформальных решения «присутствуют в совершенно разных мирах» [Devlin 2017: 3]: благодаря существенному отличию в стоимости услуг в сравнении с официальными перевозчиками они оказываются привлекательными для пользователей из разных социальных слоев и обеспечивают принципиально разный уровень комфорта и эффективности. Девлин приходит к выводу, что у бедных и у представителей среднего/высшего класса неформальные решения городских проблем появляются совершенно по-разному.

В типологии неформального присвоения собственности в Детройте, представленной в этой главе, предлагается более тонкий и продуктивный способ понять значимость неформальности для отдельных людей и сообществ. В исследованиях неформальности и сопротивления необходимо учитывать то, как происхождение, мотивация и ресурсы пересекаются с планами людей на будущее и возможностями, которые им предоставляются. Перед вами своего рода анализ траектории движения снаряда, в котором оценивается воздействие силы и угла его падения, что позволяет понять, где именно он упадет на землю.