Как только солнце стало садиться, из дома вышли несколько пажей и с низкими поклонами раздали гостям красочные, с изящным тиснением программки «Живых картин», устроенных для их развлечения в импровизированном театре. Большинство тотчас же поднялось с мест, заинтересовавшись новым зрелищем, и стало проталкиваться вперед, отпихивая друг друга локтями с той истинной «благовоспитанностью», которая так часто встречается в гостиных Ее Величества.

Мы с Сибиллой опередили нетерпеливую толпу, поскольку я желал занять для моей прелестной невесты удобное место, прежде чем зал будет переполнен. Между тем в нем было довольно места для всех, и его пространство казалось бесконечным, так что зрители смогли безо всяких затруднений удобно разместиться.

Вскоре все мы с интересом занялись изучением программок, потому что названия живых картин были оригинальными и интригующими. Всего их было восемь: «Общество», «Доблесть прежняя и современная», «Потерянный ангел», «Деспот», «Уголок ада», «Семена разврата», «Его последнее приобретение» и «Вера и материализм».

Только сидя в театре, каждый наконец заметил чарующее свойство музыки, которая в течение целого дня лилась вокруг. Сидя под одной крышей в более или менее вынужденном внимании и безмолвии, суетная и легкомысленная толпа утихла и примолкла; «светская усмешка» сползла с лиц, привыкших постоянно улыбаться так же, как их языки привыкли постоянно лгать; не было слышно отвратительного хихиканья незамужних охотниц за кавалерами, и вскоре даже самые отъявленные модницы перестали шелестеть платьями. Страстные вибрации виолончели под аккомпанемент арфы звучали в тишине глубокими молящими нотами, и я видел, что публика слушала, почти затаив дыхание, в невольном оцепенении, и как загипнотизированная смотрела на золотой занавес с надписью:

Не успели раздаться аплодисменты исполненному на виолончели соло, как музыка изменилась и послышались веселые звуки скрипок и флейт, образующие волшебный мотив головокружительного вальса. В этот самый момент звякнул серебряный колокольчик, и занавес бесшумно раздвинулся, открыв первую картину – «Общество». Перед нами оказалась элегантная женская фигура в роскошном, экстравагантном вечернем платье. Ее прическа была увенчана бриллиантами, такие же камни сверкали на ее груди. Голова ее была высоко поднята, а на губах играла томная улыбка. В одной руке она держала бокал пенящегося шампанского; ногой, обутой в золотой башмачок, она наступала на песочные часы. А позади нее, судорожно вцепившись в складки шлейфа ее платья, сидела на корточках другая женщина – в лохмотьях, несчастная и жалкая, с осунувшимся от голода лицом. Рядом с ней лежал мертвый ребенок. И, затмевая эту группу, за ней возвышались два сверхъестественных образа – один в красном, другой в черном, громадные, выше человеческого роста. Красная фигура представляла Анархию, и ее кроваво-красные пальцы были протянуты, чтобы схватить бриллиантовую корону с головы «Общества»; фигура в соболях была Смертью, и в то время, как мы смотрели, она медленно поднимала стальной клинок, словно бы для удара. Эффект был фантастический, и мрачный смысл, передаваемый картиной, был достаточно ошеломляющим, чтобы произвести видимое впечатление. Никто не говорил, никто не аплодировал – публика беспокойно двигалась и ерзала на стульях, а когда занавес упал, раздался вздох облегчения.

Раздвинувшись опять, занавес открыл вторую картину: «Доблесть прежняя и современная». Она состояла из двух сцен: первая изображала дворянина времен Елизаветы; он стоял с опущенной шпагой, попирая одной ногой распростертое тело злодея, очевидно оскорбившего женщину, легкая фигура которой виднелась робко удаляющейся от места поединка. Это была «Прежняя доблесть», и она быстро сменилась «Современной», показывающей нервного, узкоплечего, бледного денди в пальто и шляпе, курящего папиросу и обращающегося к огромному полисмену за защитой от другого молодого олуха его круга, так же одетого и показанного в страхе скрывающимся за углом. Все оценили силу этого сравнения, и показанная в картине сатира привела нас в гораздо лучшее настроение, чем мораль «Общества». Далее следовал «Потерянный ангел». Перед нами открылась большая зала королевского дворца, где множество роскошно одетых людей сидели и стояли группами, по-видимому, настолько погруженные в свои заботы, что не обращали никакого внимания на стоящего среди них удивительного ангела в ослепительно-белом одеянии, с сиянием вокруг белокурой головки и с полуопущенными крыльями, как бы озаренными заходящим солнцем. Глаза его были печальны, лицо задумчиво; казалось, он говорил: «Узнает ли когда-нибудь мир, что я здесь?» Почему-то, когда занавес опустился под громкие аплодисменты, так как картина была необыкновенно красива, я подумал о Мэвис Клер и вздохнул. Сибилла взглянула на меня.

– Отчего ты вздыхаешь? – сказала она. – Это всего лишь красивая фантазия; в наше время ни один образованный человек не верит в ангелов.

– Это правда, – подтвердил я.

Тем не менее какая-то тяжесть легла мне на сердце, поскольку ее слова напоминали мне то, о чем я предпочел бы забыть, – а именно что у нее самой не было веры.

Следующая картина называлась «Деспот» и представляла сидящего на троне императора. У его ног преклонила колени жалкая толпа голодных и угнетенных, протягивающих к нему худые руки с мучительной мольбой, но он смотрел в сторону, как бы не замечая их. Повернув голову, он прислушивался к шепоту того, кто, судя по учтивому поклону и льстивой улыбке, был его советником и доверенным лицом; однако этот человек прятал за спиной кинжал, готовый поразить своего господина. «Россия!» – раздалась пара приглушенных голосов, когда занавес закрылся. Однако впечатление от этой картины быстро сменилось изумлением и страхом при виде «Уголка ада». Эта картина была в высшей степени оригинальной и представляла собой совершенно иную, отличную от традиционной трактовку данного сюжета. Нашим глазам открылась глубокая черная пещера, освещаемая попеременно то блеском льда, то огнем; громадные ледяные сосульки спускались сверху, и бледное пламя украдкой вырывалось снизу, а во мраке виднелась темная фигура человека, который сидел и считал золото или то, что казалось золотом. И каждая монета, выскользнув из его бледных пальцев, превращалась в огонь, и смысл этой картины легко было понять. Погибшая душа сама обрекла себя на муки и продолжала эту работу, усугубляя собственную агонию. Восторг, который вызвала эта сцена, во многом имел причиной рембрандтовский эффект света и тени, но лично я был доволен, когда занавес скрыл ее из вида; что-то в ужасном лице осужденного грешника неприятно напомнило мне тех трех призраков, которые привиделись мне в ночь самоубийства виконта Линтона.

Следующая картина, «Семена разврата», показала нам молодую красивую девушку, лежащую в дезабилье на роскошной кушетке с романом в руках. Заглавие романа было отчетливо видно: этот роман был хорошо известен всем присутствующим, а его автор был весьма популярен и всеми восхваляем. Вокруг девушки, на полу и на стульях, небрежно брошенные, лежали другие романы того же «эротического» типа; все их заглавия были повернуты к нам, и имена всех авторов виднелись на обложках.

– Какая смелая идея! – сказала сидевшая позади меня дама. – Желала бы я знать, как бы к ней отнеслись эти авторы, если бы они были здесь.

– Они бы не обратили никакого внимания! – ответил ее сосед, подавив смешок. – Писатели такого сорта восприняли бы это лишь как первоклассную рекламу.

Сибилла смотрела на картину с побледневшим лицом и серьезными глазами.

– Это правдивая картина! – прошептала она. – Джеффри, она мучительно правдива!

Я ничего не ответил; я знал, на что она намекала, но, увы, я не знал, как глубоко «семена разврата» укоренились в ее собственной душе и какие плоды они со временем принесут. Занавес закрылся, но почти тотчас снова раздвинулся, чтобы открыть нам «Его последнее приобретение».

Нашим взорам предстала роскошная современная гостиная, где находились человек десять мужчин в модных фраках. Они, по-видимому, только что встали из-за игорного стола, и один из них, на вид грубый гуляка, со зловещей ухмылкой, в которой соединялись триумф и насмешка, указывал на свое «приобретение» – прекрасную женщину. Она была одета как невеста, в блестящее белое платье, но привязана, как бывают привязаны пленники, к высокой колонне, с которой на нее с усмешкой взирала мраморная голова Силена. Руки женщины были связаны бриллиантовыми цепями, ее талия была обвита толстой веревкой из жемчугов; широкий ошейник из рубинов охватывал ее горло, и с головы до ног она была окутана и связана нитями из золота и драгоценных камней. Ее голова была вызывающе откинута назад с гордым и презрительным видом, и только глаза ее выражали отчаяние и стыд за свое положение пленницы.

Человек, ставший хозяином этой белой рабыни, судя по его позе, перечислял и оценивал ее «достоинства» под одобрительные возгласы и аплодисменты своих товарищей, чьи лица выражали различные чувства – сладострастие, жестокость, зависть, равнодушие, презрение и самолюбие – так живо и так разнообразно, как не смог бы изобразить ни один самый одаренный художник.

– Прекрасный образец современного брака! – заметил кто-то.

– Скорее, – ответил другой голос, – «счастливая пара» в действительности!

Я посмотрел на Сибиллу. Она была бледна, но улыбнулась, встретив мой вопросительный взгляд. Облегчение обдало теплой волной мое сердце, когда я вспомнил, что теперь, как она сама сказала мне, она «научилась любить», а потому ее брак со мной больше не был следствием лишь материального расчета. Она не была моим «приобретением», она была моей любовью, моей святыней, моей королевой – или так мне хотелось думать в моем безумии и тщеславии.

Последняя картина называлась «Вера и материализм» и была самой потрясающей из всех. Зал постепенно погрузился во мрак, и раздвинувшийся занавес открыл изумительной красоты сцену на морском берегу. Полная луна бросала мягкий свет на зеркальные воды, и, поднимаясь на радужных крыльях от земли к небесам, одно из прелестнейших созданий, о которых разве только могут мечтать поэты и художники, подобно ангелу, возносилось вверх; в сложенных на груди руках она держала букет лилий, ее лучистые глаза были полны божественной радости, надежды и любви.

Слышалась чарующая музыка, хор нежных голосов где-то вдали пел о блаженстве, небо и земля, море и воздух – все, казалось, поддерживало Духа, уносящегося все выше и выше, и все мы следили за этим устремленным ввысь образом с ощущением восторга и удовлетворения; как вдруг раздался громовой удар, сцена потемнела и послышался отдаленный рев рассвирепевших волн. Лунный свет померк, музыка оборвалась. Блеснул красный огонек, сначала слабо, потом более явственно, и показался «Материализм» – человеческий скелет, белевший в темноте и весело скаливший зубы на нас всех! И вдруг на наших глазах скелет рассыпался в куски, и длинный извивающийся червь выполз из обломков костей, а другой показался из глазных впадин черепа. В зале послышался шепот неподдельного ужаса, публика встала с мест; один известный профессор, проталкиваясь мимо меня, сердито проворчал: «Это, может быть, очень забавно для вас, но, по-моему, это отвратительно!»

– Как и ваши теории, мой дорогой профессор! – прозвучал звучный веселый голос подошедшего к нему Лючио, и театр снова залил яркий свет. – Одним они кажутся забавными, а другим – отвратительными. Простите, я, конечно, шучу, но я поставил эту картину специально для вас.

– О, в самом деле? – прорычал профессор. – Что же, я не оценил ее.

– Однако вы должны это сделать, поскольку в научном отношении она совершенно правильна, – заявил, все еще смеясь, Лючио. – Вера с крыльями, которую вы видели радостно летящей к несуществующему небу, конечно, не имеет научного подтверждения. Разве не вы нам это говорили? Однако скелет и черви полностью соответствуют вашему «культу». Ни один материалист не может отрицать научности того состояния, к которому мы все придем в конце концов. Однако некоторые дамы положительно побледнели! Как забавно, что все, чтобы называться светскими и пользоваться благосклонностью прессы, принимают материализм как единственную веру и одновременно боятся естественного конца жизни.

– Нельзя сказать, чтобы эта последняя картина была веселой, – сказал лорд Элтон, выходя из театра с Дайаной Чесни, доверчиво повисшей на его руке, – далеко не праздничная!

– Праздничная для червей! – ответил, смеясь, Лючио. – Пожалуйте, мисс Чесни, и вы, Темпест, с леди Сибиллой, пойдемте опять в сад смотреть на мои блуждающие огни.

Новое любопытство было возбуждено этим замечанием; публика быстро освободилась от трагического впечатления, вызванного странными «картинами», и повалила из дома в сад, болтая и смеясь громче, чем обычно. Были уже сумерки, и, выйдя на открытую лужайку, мы увидели огромное множество маленьких мальчиков в коричневых костюмчиках, снующих повсюду с фонарями. Их движения были быстрыми и совершенно бесшумными; они прыгали, скакали и кружились, как гномы, на клумбах, под кустами и вдоль дорожек и террас; многие из них карабкались на деревья с проворством и ловкостью обезьян, и везде они оставляли позади себя хвост блестящего света. Вскоре их стараниями весь сад был украшен огнями с таким великолепием, с каким не могли бы сравниться даже исторические праздники в Версале; высокие дубы и вязы превратились в пирамиды огненных цветов, с каждой ветки свисали лампы в форме звезд; ракеты со свистом взвивались к небу, откуда дождем падали светящиеся букеты, гирлянды и ленты. По траве бежали красные и голубые блестящие полосы, и под восторженное рукоплескание зрителей в разных углах сада забили восемь огромных огненных фонтанов всевозможных цветов, и громадного размера золотой, ослепительно блестящий воздушный шар медленно поднялся в воздух и остался висеть над нами, в то время как из его гондолы вылетали сотни птиц, подобных драгоценным камням, и бабочек с огненными крылышками, которые кружили вокруг нее некоторое время и потом исчезали.

Мы все еще громко аплодировали этому восхитительному зрелищу, когда вдруг появилась группа прелестных танцовщиц в белом, которые помахивали длинными серебряными жезлами, увенчанными электрическими звездами, и под звуки странной звенящей музыки, по-видимому, исполняемой вдали на стеклянных колокольчиках, начали фантастический танец невероятного, однако самого грациозного характера. Разноцветные тени падали на их гибкие фигуры, когда они скользили и кружились в танце, и каждый раз, когда они взмахивали своими жезлами, огненные флаги и ленты взвивались высоко в воздух, где некоторое время развертывались в виде спиралей, словно движущиеся иероглифы.

Зрелище было таким потрясающим, таким волшебным и удивительным, что от изумления мы не могли сказать ни слова. Слишком очарованные и поглощенные своими впечатлениями, даже чтобы аплодировать, мы не заметили, как летело время и как спустилась ночь, пока вдруг, без малейшего предупреждения, над нашими головами не разразился оглушительный гром и огненный зигзаг молнии не разорвал в клочки светящийся воздушный шар. Две или три женщины закричали, а Лючио тем временем выдвинулся из толпы зрителей и остановился на виду у всех, подняв руку.

– Это сценический гром, уверяю вас, – сказал он шутливо своим ясным и звучным голосом. – Он гремит и смолкает по моему приказанию. Всего лишь забава, поверьте мне. Подобные вещи – это детские игрушки. Ну что опять, вы, незначительные элементы! – крикнул он, смеясь и поднимая свое красивое лицо с искрящимися глазами к темным небесам. – Гремите как можно громче, изо всех сил! Гремите, я приказываю!

Ответом ему был такой гул и грохот, который невозможно описать словами, – словно огромная скала раскололась на куски, однако, поверив, что оглушающие звуки были всего лишь «сценическим громом», публика более не испытывала беспокойства, и многие из гостей выразили мнение, что это было «удивительно хорошо сделано». Вслед за этим на небе постепенно проступило широкое красное зарево, словно отражение грандиозного огня в прерии. Оно поднималось непосредственно от земли, заливая всех нас, стоящих там, кроваво-красным светом. Танцовщицы в белых платьях продолжали кружиться в танце, сплетя руки, и зловещее зарево освещало их прекрасные лица, а над ними теперь летали существа с черными крыльями – летучие мыши, совы и огромные ночные бабочки, и их крылья хлопали и трепетали так натурально, словно они действительно были живыми, а не всего лишь «бутафорией». Последовала еще одна вспышка молнии, за ней еще один раскат грома – и все стихло, и вокруг нас снова была тихая, напоенная ароматами ночь, безмятежная и свежая от выпавшей росы. Молодой месяц меланхолично улыбался с безоблачного неба, танцовщицы исчезли, багровое зарево сменилось чистым серебристым свечением, и красивые пажи в костюмах восемнадцатого века, сочетавших в себе бледно-розовый и бледно-голубой цвета, выстроились перед нами двумя рядами с зажженными факелами в руках, образуя нечто вроде длинной триумфальной аллеи, по которой Лючио предложил нам проследовать.

– Вперед, вперед, прекрасные леди и галантные джентльмены! – воскликнул он. – Этот импровизированный путь света ведет – нет-нет, не на Небо, это было бы слишком скучно! – к ужину. Вперед же, за своим предводителем!

Все глаза были устремлены на его статную фигуру и прекрасное лицо, а он, стоя между двумя рядами горящих факелов и жестикулируя одной рукой, приглашая гостей, являл собой зрелище, достойное кисти художника, – со своими темными глазами, блестевшими такой странной веселостью, что ей невозможно было подобрать определение, и с приветливой улыбкой на губах, в которой чудилась некоторая жестокость, но которая тем не менее была удивительно привлекательной. И вся компания единодушно последовала за ним с возгласами восторга и одобрения. Разве кто-то мог устоять перед ним? Никто, по крайней мере из числа присутствовавших: среди гостей было немного «святых».

Идя вместе с остальными, я ощущал себя словно в каком-то волшебном сне; все мои чувства пришли в смятение, голова кружилась от возбуждения, и я не мог ни думать, ни анализировать свое душевное состояние. Если б у меня хватило силы и желания остановиться и поразмыслить, возможно, я мог бы прийти к заключению, что в чудесах этого блестящего празднества обнаруживалось нечто, выходящее за границы человеческих возможностей, но я, как и все остальные, отдавался минутному удовольствию, не заботясь, как оно было достигнуто, во сколько оно мне обошлось или какое впечатление произвело на других. Теперь я знаю многих жертв моды и тщеславия, поступающих точно так же, как я поступал тогда. Равнодушные к чьему-либо еще благосостоянию помимо собственного, жалеющие каждое пенни, если оно не тратилось на их личные удовольствия, и слишком жестокосердные, чтобы даже слушать о горестях, затруднениях или радостях других людей, если они хоть каким-то образом, близко или отдаленно, не затрагивают их собственных интересов, они проводят все свое время, день за днем, в эгоистических забавах, сознательно закрывая глаза на тот факт, что сами приготовляют свою судьбу в будущем – в том будущем, реальность которого будет тем ужаснее, чем упорнее мы пытаемся отрицать ее достоверность.

Больше четырехсот гостей уселись ужинать в громадном павильоне. Ужин был сервирован самым роскошным образом, а обстановка производила впечатление высшей степени экстравагантности. Я ел и пил, сидя подле Сибиллы, едва сознавая в головокружительном возбуждении, что говорил и что делал. Хлопки откупориваемых бутылок шампанского, звон стаканов и стук тарелок, громкий гул голосов перемешивался со смехом, напоминающим крики обезьян или ржание лошадей, иногда перекрываемым духовой музыкой и барабанами, и от всех этих звуков в моих ушах стоял шум, как от катящихся волн, делая меня рассеянным и смущенным.

Я не слишком много говорил Сибилле: трудно нашептывать сентиментальный вздор в уши своей невесте, когда она кушает ортоланы и трюфели.

Вскоре колокол громко пробил двенадцать раз, и Лючио встал во главе одного из длинных столов с полным бокалом пенящегося шампанского в руке.

– Леди и джентльмены!

Наступила тишина.

– Леди и джентльмены! – повторил он, и его глаза, как мне почудилось, блеснули насмешкой, когда он обвел взглядом сытую толпу. – Пробило полночь, и лучшие друзья должны расстаться. Но прежде, чем мы это сделаем, вспомним, что мы собрались здесь для того, чтобы пожелать счастья нашему хозяину мистеру Джеффри Темпесту и его нареченной невесте, леди Сибилле Элтон.

Тут раздались оглушительные аплодисменты.

– Составителями скучных правил сказано, – продолжал Лючио, – что «счастье никогда не приходит с полными руками», но в данном случае это изречение ложно – потому что наш друг обладает не только богатством, но также сокровищем любви и красоты. Беспредельная наличность хороша, но беспредельная любовь еще лучше, и оба эти дара ниспосланы нареченной паре, которую мы сегодня чествуем. Я хочу попросить вас поздравить их от чистого сердца, и затем мы скажем друг другу «до свидания», а не «прощайте», так как с тостом за жениха и невесту я выпью также за время – может быть, недалекое, – когда снова увижу если не всех, то многих из вас, и буду наслаждаться вашим очаровательным обществом даже больше, чем сегодня!

Он замолк среди бури аплодисментов, а потом все поднялись и повернулись к столу, где сидели мы с Сибиллой, и, громко провозгласив наши имена, стали пить вино, а мужчины при этом кричали: «Гип-гип ура!» Между тем, когда я кланялся в ответ на шумные поздравления, а Сибилла наклоняла, улыбаясь, свою грациозную головку направо и налево, мое сердце вдруг упало от ощущения страха. Показалось ли мне или я на самом деле слышал дикий хохот вокруг роскошного павильона, отзывающийся где-то в отдалении? Я прислушался с бокалом в руке.

– Гип-гип ура! – бушевали гости.

– Ха-ха! Ха-ха! – казалось, кричали и вопили снаружи.

Борясь с этой иллюзией, я встал и от себя и Сибиллы поблагодарил гостей в коротких словах, которые были встречены новым взрывом аплодисментов, а затем мы увидели, что Лючио вскочил с места и встал выше всех нас, одной ногой на стол, другой на стул, с бокалом вина в руке, наполненным до краев. Что за лицо у него было в этот момент! Что за улыбка!

– Прощальный кубок, друзья! – воскликнул он. – За нашу следующую встречу!

Гости со смехом шумно ему отвечали, и, пока они пили, павильон осветился красным светом, как огнем. Все лица казались кроваво-красными. Все бриллианты на женщинах горели живым пламенем. Это длилось только один момент, затем все исчезло и воцарилась обычная для больших компаний суматоха: все спешили к экипажам, длинной вереницей ожидавшим гостей, чтобы отвезти на станцию; последние два «специальных» поезда отходили в час и в час тридцать.

Я торопливо простился с Сибиллой и ее отцом; Дайана Чесни ехала с ними в одной коляске, полная восторженной благодарности ко мне за все великолепия этого дня, которые она описала в свойственной ей манере как «знание толка в подобных вещах», затем экипажи начали быстро разъезжаться.

Вдруг светящаяся арка перекинулась от одного конца крыши Уиллоусмирского замка до другого, блистая всеми цветами радуги, в середине которой показались бледно-голубые с золотом буквы, образуя то, что я до сих пор считал погребальным девизом: «Sic transit gloria mundi! Vale!»[15] Но, в конце концов, он был столь же применим к эфемерному великолепию праздника, сколь и к более основательной мраморной торжественности склепа, – и я не обратил на него особого внимания. Так совершенны были все распоряжения, так хорошо знали свое дело слуги, что гости уехали очень быстро, и вскоре сад был не только пустым, но и темным. Нигде не осталось ни следа великолепной иллюминации, и я вошел в дом усталый, с тяжелым чувством смущения и страха, которого не мог себе объяснить. Я нашел Лючио одного в курительной комнате в дальнем конце отделанного дубовыми панелями коридора. Это было небольшое, уютно занавешенное помещение с глубоким эркером, выходящим прямо на луг. Он стоял в этом проеме спиной ко мне, но быстро повернулся, услышав мои шаги, и я увидел такое безумное, белое, перекошенное от боли лицо, что, ошеломленный, отступил.

– Лючио, вы больны! – воскликнул я. – Вы слишком много трудились сегодня!

– Может быть! – ответил он хрипло, нетвердым голосом, и сильная дрожь пробежала по его телу; затем, собравшись с силами, он принудил себя улыбнуться. – Не тревожьтесь, мой друг! Это ничего: только приступ старой укоренившейся болезни, досадной болезни, которая редко встречается у людей и, к сожалению, неизлечима.

– Что же это такое? – спросил я тоскливо, так как его мертвенная бледность обеспокоила меня.

Он пристально посмотрел на меня; его глаза расширились и потемнели, а его рука тяжело упала на мое плечо.

– Очень странная болезнь! – сказал он тем же дрожащим голосом. – Угрызения совести! Вы об этом никогда не слыхали, Джеффри? Здесь не поможет ни медицина, ни хирургия, – это «червь, что не умирает, и пламя, что не угасает». Но не будем об этом говорить: никто не вылечит меня, никто этого не хочет! Я безнадежен!

– Но угрызения совести, если они у вас есть, хотя я не могу себе представить почему, так как вам, наверно, не о чем сожалеть, не есть физический недуг! – сказал я с удивлением.

– А вы думаете, что только о физических недугах стоит тревожиться? – спросил он, продолжая улыбаться той же дикой улыбкой. – Тело – наша главная забота; мы холим его, кормим его, лелеем его и охраняем его от самой ничтожной боли, если можем, и таким образом мы уверяем себя, что все хорошо, все должно быть хорошо! Между тем оно не более чем прах, чем куколка, обязанная рассыпаться и быть уничтоженной с возрастанием в ней души бабочки – бабочки, которая летит, повинуясь слепому инстинкту, прямо в неизвестное, прельщаемая слишком ярким светом! Взгляните сюда, – продолжал он более мягким тоном. – Взгляните на ваш задумчивый, тенистый сад. Цветы заснули, деревья, наверно, рады избавиться от искусственных фонариков, висевших недавно на их ветвях; там молодая луна уткнулась подбородком в маленькое облачко, как в подушку, и опускается на запад, чтобы поспать; минуту назад поздний соловей еще бодрствовал и пел. Вы можете еще ощутить дыхание роз от его трелей! И все это работа Природы, и насколько все здесь теперь прекраснее и милее, чем когда горели огни и грохот музыки пугал маленьких птичек в их мягких гнездышках! Однако «общество» не оценило бы этой прохладной темноты, этого счастливого безмолвия: «общество» предпочитает фальшивый блеск настоящему свету. И хуже всего, что оно старается отставить настоящие предметы на задний план, как второстепенные, – в этом-то и кроется причина зла.

– Точно так же, как вы преуменьшаете роль вашего неутомимого усердия в необычайном успехе сегодняшнего дня, – ответил я, смеясь. – Вы можете называть это «фальшивым блеском», если хотите, но это было великолепное зрелище, какое, безусловно, останется несравненным и единственным в своем роде.

– И принесет вам больше известности, чем могла бы дать ваша рекламированная книга, – сказал он, внимательно глядя на меня.

– В этом нет ни малейшего сомнения, – ответил я, – общество предпочитает еду и увеселение всякой литературе, даже самой великой. Кстати, где все артисты, музыканты и танцовщицы?

– Уехали!

– Уехали! – повторил я удивленно. – Уже! Бог мой! Ужинали они?

– Они получили все, что нужно, – произнес Лючио несколько нетерпеливо. – Разве я не говорил вам, Джеффри, что если берусь за что-нибудь, то делаю это основательно или не делаю вообще?

Я взглянул на него; он улыбался, но глаза его смотрели мрачно и презрительно.

– Отлично! – промолвил я беспечно, не желая обижать его. – Пусть будет по-вашему. Но даю честное слово, мне все это показалось дьявольской магией!

– Что именно? – спросил он невозмутимо.

– Все! Танцовщицы, слуги и пажи, ведь их было двести или триста; эти удивительные живые картины, иллюминация, ужин – все, говорю вам! И самое поразительное то, что весь этот народ так скоро убрался!

– Хорошо. Если вы предпочитаете называть деньги дьявольской магией, то вы правы, – сказал Лючио.

– Но, несомненно, в некоторых случаях даже деньги не могут обеспечить такого совершенства в мелочах, – начал я.

– Деньги могут все! – прервал он меня, и его могучий голос дрогнул страстью. – Я давно вам это говорю. Они – крючок для самого дьявола. Не то чтобы дьявол лично беспокоился о мирском золоте: он обыкновенно имеет склонность заводить дружбу с людьми, обладающими им, возможно, что он знает, что такой человек с ним будет делать. Конечно, я говорю метафорически, но ни одна метафора не способна преувеличить могущества денег. Не доверяйте добродетели мужчины или женщины, пока вы не попытались купить ее за кругленькую сумму! Деньги, мой драгоценный Джеффри, сделали для вас все, помните об этом! Вы сами ничего не сделали для себя.

– Не слишком-то приятный разговор, – сказал я, несколько оскорбленный.

– Да? А почему? Потому что это правда? Я заметил, что большинство людей считают «неприятным», когда им говорят правду. Это – правда, и я не вижу тут ничего неприятного. Вы ничего не сделали для себя, и вы не собираетесь ничего сделать, кроме, – и он засмеялся, – кроме того, чтобы сейчас отправиться спать и увидеть во сне очаровательную Сибиллу!

– Признаюсь, я устал. – И бессознательный вздох вырвался у меня. – А вы?

Его взор был задумчиво устремлен на пейзаж.

– Я тоже устал, – медленно ответил он, – но я никогда не могу избавиться от своей усталости, так как я устал от самого себя. И мне никогда не удается отдохнуть. Покойной ночи!

– Покойной ночи!

И я остановился, глядя на него. Он в ответ посмотрел на меня с интересом.

– Ну? – спросил он выразительно.

Я принудил себя улыбнуться.

– Не знаю, что и сказать, разве только то, что я хотел бы узнать вас таким, какой вы есть на самом деле. Я чувствую, что вы были правы, сказав мне однажды, что вы не тот, кем кажетесь.

Он продолжал пристально на меня смотреть.

– Поскольку вы выразили такое желание, – медленно проговорил он, – я обещаю вам, что в один прекрасный день вы узнаете, каков я есть! Для вас будет лучше это узнать ради других, которые ищут общения со мною.

Я направился к выходу из комнаты.

– Благодарю вас за все ваши сегодняшние хлопоты, – сказал я более спокойным тоном, – хотя я никогда не смогу выразить словами мою глубокую благодарность.

– Если хотите кого-нибудь благодарить, то благодарите Бога, что вы пережили это, – ответил он.

– Почему? – спросил я, удивленный.

– Почему? Потому что жизнь висит на волоске; а светские развлечения есть апогей скуки и напряжения сил, и, если нам удается остаться живыми после всеобщего пьянства, обжорства и зубоскальства, за это стоит вознести благодарность! К тому же Бог, как правило, слышит так мало благодарностей, что вам следует поблагодарить его, хотя бы коротко, за благополучное окончание сегодняшнего дня.

Я рассмеялся, не усмотрев в его словах ничего, кроме обычной иронии. Я нашел Амиэля ожидающим меня в моей спальне, но тут же отослал его, не желая видеть его хитрое и мрачное лицо, сказав, что не нуждаюсь в его услугах. Усталый, я быстро очутился в постели и уснул, и те страшные силы, обеспечившие великолепие блестящего праздника, на котором я выступал в роли хозяина, не открылись мне даже в предостерегающем сне.