Двадцать первого мая после полудня я отправился в Уиллоусмир в сопровождении Лючио, чтобы приготовиться к приему светской толпы, которая должна была собраться там на следующий день. Амиэль поехал с нами, но своего слугу Морриса я оставил присматривать за комнатами в отеле и отсылать запоздавшие телеграммы.

Погода была тихая, ясная и теплая, и молодая луна узким серпом вырисовывалась на небе, когда мы вышли со станции и садились в ожидающую нас коляску. Станционные служащие подобострастно приветствовали нас, в особенности вперяя взгляды в Лючио и едва не разинув рот от восхищения: его щедрая плата железнодорожной компании за специальные поезда для завтрашних гостей, без сомнения, привела их в безмолвный экстаз. Когда мы приблизились к Уиллоусмиру и въехали на ведущую к дому прелестную аллею, окаймленную дубами и буками, у меня вырвалось восклицание восторга при виде праздничного убранства, так как вся дорога была перекрыта арками из флагов и цветов, и гирлянды колыхались между деревьями, зацепляя даже нижние ветви. Остроконечный портик у входа в дом был задрапирован ярко-красным шелком и украшен фестонами из белых роз, и, как только мы вышли из экипажа, нарядный паж в блестящем ярко-красном костюме с золотом распахнул перед нами дверь.

– Надеюсь, – сказал Лючио, когда мы вышли, – вы найдете все здесь настолько совершенным, насколько позволяют средства этого мира. Слугам, грубо говоря, хорошо заплатили, они знают свои обязанности и не причинят вам беспокойства.

Я не мог найти слов, чтобы выразить свое безграничное восхищение и благодарность за удивительный вкус, с каким был убран прекрасный дом.

В восхищении я бродил по комнатам, торжествуя при мысли о том, какое великолепие могло создать богатство. Большой зал был переделан в элегантный миниатюрный театр; сцена пряталась за толстой занавесью из золотого шелка, на которой выпуклыми буквами были вышиты знаменитые слова Шекспира:

Я вошел в гостиную, декорированную целыми охапками красных и белых роз; громадные цветочные пирамиды возвышались на одном конце комнаты – за ними, как сообщил мне Лючио, невидимые музыканты будут выводить прекрасные мелодии.

– Я договорился о живых картинах в театре, чтобы заполнить время, – сказал он. – Светские люди в наши дни быстро устают от одного удовольствия, поэтому необходимо запастись несколькими, чтобы развлечь умы, которые не способны думать или занимать сами себя. Дело в том, что люди даже не способны долго разговаривать, потому что им нечего сказать! О, не стоит теперь осматривать парк: оставьте себе и другим несколько сюрпризов на завтра. А теперь пойдемте обедать.

Он взял меня под руку, и мы вошли в столовую. Стол был уставлен дорогими фруктами, цветами и всевозможными деликатесами; четверо слуг в красных с золотом ливреях молча ожидали нас вместе с Амиэлем, стоявшим, по обыкновению в черном фраке, за стулом своего господина. Мы насладились великолепной, доведенной до совершенства трапезой и, когда обед был окончен, спустились в сад, чтобы покурить и поболтать.

– Кажется, Лючио, вы все делаете по мановению волшебного жезла, – сказал я, смотря на него с восхищением. – Все эти декорации, эти слуги…

– Деньги, мой милый друг, деньги, и больше ничего! – прервал он меня со смехом. – Деньги – это отмычка дьявола. Вы можете иметь свиту короля без каких-либо обязательств короля, если только готовы за это заплатить. Все дело лишь в цене.

– И вкусе, – напомнил я.

– Верно, и вкусе. Некоторые богачи имеют меньше вкуса, чем уличный торговец. Я знаю одного, который с чрезвычайной вульгарностью обращал внимание гостей на ценность своих вещей. Однажды, чтобы привести меня в удивление, он показал мне безобразное фарфоровое блюдо, единственное в своем роде, и сообщил, что оно стоит тысячу гиней. «Разбейте его, – сказал я холодно. – Вы получите удовольствие от сознания, что уничтожили безобразие, стоящее тысячу гиней». Видели бы вы его лицо! Больше он не показывал мне никаких редкостей.

Я рассмеялся, и несколько минут мы молча ходили взад-вперед. Вдруг я почувствовал, что Риманец пристально на меня смотрит, и, быстро повернув голову, поймал его взгляд. Он улыбался.

– Я только что подумал, – сказал Лючио, – что бы вы делали с вашей жизнью, если б не получили в наследство это состояние и если бы… если бы я не встретился на вашем пути?

– Без сомнения, я бы умер с голода, – ответил я, – как крыса в норе, от нужды и нищеты.

– Я в этом сомневаюсь, – сказал он задумчиво. – Возможно, вы бы сделались великим писателем.

– Почему вы говорите это теперь?

– Потому что я прочел вашу книгу. В ней есть светлые идеи – идеи, которые, если б они были результатом искреннего убеждения, могли бы повлиять на публику, поскольку были здравыми и разумными. Публика не может долго мириться с искусственностью и ложью. Вы пишете о Боге, однако, по вашим собственным словам, вы не верили в него даже тогда, когда писали о его существовании, и это было задолго до нашей встречи. Поэтому ваша книга не была результатом искреннего убеждения, и в этом и есть причина вашей неудачи в достижении широкой аудитории, какой вы желали. Читатель чувствует, что вы не верите в то, о чем пишете, а трубы вечной славы никогда не протрубят для такого автора.

– Ради бога, не будем об этом, – сказал я раздраженно. – Я знаю, в моем труде чего-то недостает, и это что-то может быть тем, о чем вы говорите. Я не желаю об этом думать. Пусть моя книга погибнет, что, вероятно, и произойдет; возможно, в будущем я напишу нечто лучшее.

Он замолчал и, докурив сигару, бросил окурок в траву, где он горел, как угасающий красный уголек.

– Я должен идти, – заметил он. – Мне необходимо отдать слугам кое-какие распоряжения на завтра. А покончив с этим, я пойду в свою комнату. Итак, покойной ночи.

– Вы слишком беспокоитесь и хлопочете. Не могу ли я помочь вам?

– Нет, не можете, – ответил он, улыбаясь. – Когда я берусь за что-нибудь, я делаю это по-своему или не делаю ничего. Как следует выспитесь и встаньте пораньше. – Он кивнул и медленно побрел по влажной от росы траве.

Я смотрел вслед его высокой темной фигуре, пока он не вошел в дом; затем, закурив свежую сигару, стал слоняться по аллеям парка, замечая здесь и там цветочные беседки и изящные, задрапированные шелком павильоны, воздвигнутые в живописных уголках для завтрашнего дня. Я взглянул на небо; оно было ясным и не предвещало дождя. Вскоре я открыл ворота, ведущие на дорогу, и, пройдя по ней медленно, почти бессознательно, через несколько минут очутился перед коттеджем «Лилии». Подойдя к калитке, я посмотрел поверх нее: в очаровательном старом доме было тихо, темно и пусто. Я знал, что Мэвис Клер там нет, и не было ничего удивительного в том, что вид ее гнездышка лишь подчеркивал факт ее отсутствия.

Соцветия плетистых роз, свисавшие со стен, казалось, прислушивались, ожидая звука ее возвращающихся шагов. На зеленой лужайке, где я видел ее играющей с собаками, поднимался к небу высокий сноп белоснежных лилий святого Иоанна; их чистые сердца открывались звездам и свежему ветерку. Запах жимолости и лесного шиповника наполнял воздух нежной истомой, и, когда я прислонился к низкой ограде, рассеянно глядя на длинные тени деревьев, запел соловей; нежные трели «маленького темного друга луны» лились среди безмолвия в серебристых звуках мелодии, и я слушал, пока мои глаза вдруг не заволокло слезами. Странно, что тогда я ни разу не вспомнил о моей невесте Сибилле, хотя, казалось бы, должен был это сделать в такой момент мечтательного экстаза. Другое женское лицо пронеслось в моей памяти – не красивое, а лишь милое и нежное, освещенное глубокими, серьезными, удивительно невинными глазами, точно лицо новой Дафны, с мистическими лаврами, обрамлявшими ее лоб.

Соловей все пел и пел; высокие лилии качались от легкого ветерка и, кивая своими головками, словно одобряли дикую музыку птицы. Сорвав цветок шиповника у изгороди, я повернул назад с тяжелым чувством, с тоской, которую не мог понять или объяснить. Я отчасти приписывал ее сожалению о том, что своим пером нанес оскорбление прелестной и блестяще одаренной владелице этого маленького домика, где мир и абсолютное довольство счастливо жили в уединении, но это было не все. Было нечто иное в моей душе – нечто необъяснимое и печальное, чего я не мог описать словами. Теперь я знаю, что это было, но это знание пришло слишком поздно.

Вернувшись в свои владения, я увидел сквозь деревья яркий красный свет в одном из верхних окон Уиллоусмирского замка. Он мерцал, как мрачная звезда, и я, привлекаемый его блеском, направился по извилистым дорожкам к дому. В вестибюле меня встретил паж, одетый в красное с золотом, и с почтительным поклоном проводил меня до моей комнаты, где Амиэль ожидал меня.

– Князь у себя? – спросил я его.

– Да, сэр.

– Это у него на окне стоит красная лампа?

Амиэль посмотрел на меня задумчиво, однако мне почудилось, что он улыбнулся.

– Мне кажется, да. Я думаю, у него стоит лампа, сэр.

Я больше не задавал ему никаких вопросов и оставил его исполнять его лакейские обязанности.

– Покойной ночи, сэр, – сказал он наконец, и его проницательные глаза устремились на меня без всякого выражения.

– Покойной ночи, – ответил я равнодушно.

Он вышел из комнаты своей обычной кошачьей поступью, и, когда он ушел, я, движимый новым порывом ненависти к нему, подскочил к двери, запер ее и со странной нервозностью прислушался, затаив дыхание. Не было слышно ни одного звука. С четверть часа я пребывал в более или менее напряженном внимании, ожидая сам не зная чего, но в доме царила безмятежная тишина. Вздохнув с облегчением, я бросился на роскошную постель – ложе, достойное короля, задрапированное богатейшим расшитым шелком, и уснул. Мне снилось, что я снова был беден. Беден, но невыразимо счастлив, – усидчиво работая в старом жилище и записывая мысли, которые, как я знал благодаря какой-то божественной интуиции, должны были, вне всякого сомнения, принести мне признание всего мира. Я снова слышал звуки скрипки, извлекаемые моим невидимым соседом, но на этот раз они были победными аккордами и радостными каденциями, без всяких рыданий скорби. И пока я писал в экстазе, забыв и бедность, и горе, я слышал сквозь мои видения трель соловья и видел вдали летящего ко мне на крыльях света ангела с лицом Мэвис Клер!