Едва мы вышли на лужайку, как случилось неприятное происшествие, которое могло бы иметь прискорбные последствия. При приближении своей хозяйки сенбернар, мирно дремавший на солнышке, приготовился было приветствовать ее, но, заметив нас, вдруг остановился со зловещим рычанием и, прежде чем мисс Клер успела произнести слово предостережения, в два огромных прыжка достиг Лючио и набросился на него, словно намереваясь разорвать на куски. Лючио с удивительным присутствием духа твердой рукой схватил пса за горло и отстранил от себя. Мэвис смертельно побледнела.

– Я его уведу! Он меня послушается! – крикнула она и положила свою маленькую ручку на шею собаки.

– Лежать, Император! Лежать! Как ты смеешь! Лежать, сэр!

В один момент Император улегся на землю и униженно припал к ее ногам, тяжело дыша и дрожа всем телом. Мэвис держала его за ошейник и смотрела на Лючио; тот был совершенно спокоен, хотя в его глазах сверкали зловещие огоньки.

– Мне очень досадно, – промолвила она тихо. – Я забыла, вы же сказали, что собаки вас не любят. Но какая странная антипатия! Я не могу этого понять. Император обыкновенно так благодушен. Я должна извиниться за его дурное поведение – это так на него не похоже. Надеюсь, он не причинил вам вреда?

– Нисколько! – любезно возразил Лючио. – Надеюсь, я не причинил вреда ему и не расстроил вас?

Она ничего не ответила и увела сенбернара. Когда она ушла, лицо Лючио омрачилось и приняло жесткое выражение.

– Что вы о ней думаете? – спросил он отрывисто.

– Даже и не знаю, – ответил я рассеянно. – Она совсем не такая, какой я ее себе представлял. Но ее собаки довольно неприятная компания.

– Они – правдивые животные и, несомненно, привыкли к искренности своей госпожи, а поэтому протестуют против олицетворения лжи.

– Говорите о себе! – ответил я сердито. – Они протестуют главным образом против вас.

– Разве я этого не заметил? И разве я не говорил о самом себе? Не думаете ли вы, что я назвал бы вас олицетворением лжи, если б даже это была правда? Я не настолько невежлив. Да, это я – воплощение лжи и признаю это, что дает мне некоторое право считаться честным человеком и быть выше обыкновенных людей. Эта увенчанная лаврами женщина – олицетворение правды! Только вдумайтесь! Она не стремится казаться кем-то, кем не является! Неудивительно, что она так знаменита!

Я ничего не сказал, и тут предмет нашего разговора – Мэвис Клер – возвратилась, спокойная и улыбающаяся, с тактом и грацией прекрасной хозяйки прилагая все усилия, чтобы заставить нас забыть об отвратительном поведении своей собаки. Она водила нас по прелестным извилистым дорожкам сада, напоминающего купол из молодой весенней зелени. С непринужденностью, блеском и умом она говорила с нами обоими, однако я заметил, что она, украдкой поглядывая на Лючио, следила за его взглядами и движениями более из любопытства, нежели из расположения. Пройдя тенистую аллею распускающегося жасмина, мы очутились на открытом дворе, вымощенном синей и белой плиткой, в центре которого возвышалась живописная голубятня, построенная в виде китайской пагоды.

Остановившись, Мэвис хлопнула в ладоши. На ее призыв ответило целое облако голубей, белых, серых, бурых и пестрых, кружась вокруг ее головы и спускаясь к ее ногам.

– Вот мои критики! – сказала она смеясь. – Разве они не прелестные создания? Тех, которых я знаю лучше, я назвала по соответствующим журналам, но, конечно же, среди них и множество безымянных. Вот, например, «Субботнее обозрение»… – И она подняла надменную птицу с коралловыми ножками, которой, по-видимому, нравилось оказываемое ей внимание. – Он дерется со всеми своими товарищами и отгоняет их от корма при любой возможности. Сварливое создание! – Она погладила голубя по головке. – Ему невозможно угодить: то ему не нравится зерно и он клюет только горох, то наоборот. Он вполне заслуживает свое имя. Улетай, приятель! – И, подбросив птицу в воздух, она некоторое время следила за ее полетом. – Какой он смешной, старый ворчун! Вот «Оратор». – И она указала на жирную, суетливую птицу. – Он очень мило важничает и воображает себя значительным, чего на самом деле нет и в помине. Там «Общественное мнение» – тот, что дремлет на стене; рядом с ним «Зритель»: вы видите, у него два кольца вокруг глаз, как очки. То бурое создание с пушистыми крыльями, на цветочном вазоне, – «Девятнадцатое столетие»; а маленькая птичка с зеленой шеей – «Вестминстерская газета»; вон та, жирная, что сидит на помосте, – «Пэлл-Мэлл», она очень хорошо знает свое имя – смотрите! – И она весело позвала: – Пэлл-Мэлл, иди сюда!

Птица тотчас послушалась и, слетев с помоста, уселась на ее плече.

– Их так много, что иногда трудно различить. Как только я встречаю злую критику, я даю имя голубю: это меня забавляет. Тот, запачканный, с грязными ногами, – «Скетч», это очень дурно воспитанная птица, должна вас предупредить. Та, изящная на вид голубка с пурпуровой грудкой, – «Графика»; а та, кроткая серая старушка, – «И.Л.Н.», сокращенно от «Иллюстрированных лондонских новостей». Вот те три белые соответствуют «Дейли телеграф», «Морнинг пост» и «Стэндард». Теперь смотрите! – И, достав из угла закрытую корзинку, она начала щедро рассыпать по всему двору горох и всевозможные зерна.

Через мгновение мы едва могли видеть небо – так плотно сбились птицы, то налетая друг на друга, то отбиваясь, то спускаясь вниз, то взлетая вверх; но вскоре крылатое смятение уступило место чему-то вроде порядка: все они разбрелись по земле, каждая занятая своим любимым кормом.

– Вы и в самом деле философ, – улыбаясь, сказал Лючио, – если стая голубей символизирует для вас критиков!

Мэвис весело рассмеялась.

– Ну да, это лекарство против раздражения. Мне приходилось много переживать из-за своей работы. Я не могла понять, почему пресса так жестока ко мне, в то же время оказывая снисхождение гораздо худшим писателям. Но после небольшого размышления я поняла, что мнения критиков нисколько не влияют на убеждения публики, и решила больше о них не беспокоиться… разве что в виде голубей!

– И, кормя голубей, вы кормите ваших критиков, – заметил я.

– Совершенно верно! Я кормлю их. Они что-нибудь да получают от своих редакторов за то, что поносят мою работу, и, вероятно, зарабатывают еще больше, продавая свои критические статьи. Так что, как видите, голуби кажутся вполне подходящими. Но вы еще не видели «Атенея». О, вы непременно должны его увидеть!

Ее синие глаза искрились смехом, когда она привела нас из голубиного двора в уединенный и тенистый угол сада, где в большой клетке важно сидела белая сова. Едва заметив нас, она пришла в ярость и, встопорщив свои пушистые перья, стала грозно вращать сверкающими желтыми глазами и раскрывать клюв. Две совы поменьше сидели на земле, плотно прижавшись друг к другу: одна серая, другая коричневая.

– Злой старикашка! – сказала Мэвис, обращаясь к злобному созданию самым нежным тоном. – Разве тебе не удалось сегодня поймать мышку? О, какие злые глаза! Какой жадный рот! – Затем, повернувшись к нам, она продолжала: – Разве он не красавец? Разве не кажется умным? Но правда состоит в том, что он настолько глуп, насколько это только возможно. Поэтому я назвала его «Атенеем». Он имеет глубокомысленный вид, и вам кажется, будто он знает все, но, в сущности, он все время думает только о том, как бы убить мышонка, что значительно ограничивает его ум!

Лючио хохотал от души, и я тоже: она выглядела такой озорной и веселой.

– Но в клетке еще две другие совы, – сказал я. – Как их зовут?

Мэвис подняла пальчик в шутливом предостережении.

– Это секрет! Они все «Атеней», это род литературного триумвирата. Но какой именно это триумвират, я не стану объяснять. Это загадка, которую вы должны отгадать!

Мэвис прошла дальше, и мы последовали за ней через бархатную лужайку, окаймленную весенними цветами – крокусами, тюльпанами, анемонами и гиацинтами, как вдруг, остановившись, она спросила:

– Не хотите ли взглянуть на мой рабочий кабинет?

Я согласился на это предложение почти с мальчишеским энтузиазмом. Лючио посмотрел на меня с легкой циничной улыбкой и спросил:

– Мисс Клер, назовете ли вы голубя в честь мистера Темпеста? Он сыграл роль злого критика, но вряд ли когда-нибудь повторит это!

Она оглянулась на меня, и улыбка скользнула на ее губах.

– О, я была милосердна к мистеру Темпесту. Он находится среди безымянных птиц, которых я мало различаю!

Она подошла к открытой стеклянной двери, выходящей на газон, усеянный цветами, и, войдя вслед за ней, мы очутились в большой комнате восьмиугольной формы, где первым бросившимся в глаза предметом был мраморный бюст Афины Паллады, на бесстрастное лицо которой падали солнечные лучи. Левую сторону от окна занимал письменный стол, заваленный бумагами; в углу, задрапированный оливковым бархатом, стоял Аполлон Бельведерский, своей загадочной, но лучезарной улыбкой давая урок любви и торжества славы. Множество книг не стояли в строгом порядке на полках, как если б их никогда не читали, а были разложены на низких столах и этажерках, так, чтобы до них легко можно было дотянуться.

Наибольшее удивление и восторг у меня вызвала отделка стен: они были разделены на панели, и на каждой золотыми буквами были написаны изречения философов или строки поэтов. Слова Шелли, которые нам процитировала Мэвис, занимали, как она сказала, одну из панелей, и над ними висел великолепный барельеф поэта, скопированный с памятника в Виареджио. На другой, несколько более широкой панели, был выгравирован портрет Шекспира, а под ним строки:

Здесь также были и Байрон, и Китс. Не хватило бы и целого дня, чтобы исследовать все очаровательные и оригинальные детали этой «мастерской», как называла ее хозяйка. Однако ж пришел час, когда я наизусть знал каждый ее уголок.

У нас оставалось немного времени, и, всячески выразив свое удовольствие и благодарность за любезный прием, Лючио взглянул на часы и напомнил об отъезде.

– Мы могли бы оставаться здесь бесконечно, мисс Клер, – сказал он с удивительной мягкостью в темных глазах. – Это настоящий приют для мирного и счастливого размышления, успокоительный уголок для усталой души… – Он подавил легкий вздох и продолжал: – Но поезд никого не будет ждать, а нам вечером нужно вернуться в город.

– Тогда не буду долее вас задерживать, – сказала наша молодая хозяйка, проведя нас через боковую дверь и коридор, наполненный цветущими растениями, в гостиную, где она перед этим нас приняла. – Надеюсь, мистер Темпест, – добавила она, улыбаясь мне, – что теперь, когда мы познакомились, вы не захотите походить на одного из моих голубей! Это совершенно того не стоит!

– Мисс Клер, – отвечал я, говоря на этот раз с неподдельной искренностью, – даю вам честное слово, что мне досадно за ту статью. Если б я только знал, какая вы!

– О, это не должно иметь разницы для критика.

– Для меня это имеет огромную разницу, – заявил я. – Вы так не похожи на пресловутую женщину-литератора! – Я остановился; улыбаясь, она смотрела на меня ясными, откровенными глазами. Затем я добавил:

– Должен сказать вам, что Сибилла, леди Сибилла Элтон, – одна из ваших преданных поклонниц.

– Мне очень приятно это слышать, – просто ответила она. – Я всегда радуюсь, когда мне удается снискать чье-либо одобрение и расположение.

– Разве не все одобряют вас и восторгаются вами? – спросил Лючио.

– О нет! Совсем нет! «Субботнее обозрение» утверждает, что я имею успех только у продавщиц. – И она засмеялась. – Бедное старое «Субботнее обозрение»! Ее авторы так завидуют каждому успешному писателю! Я рассказала принцу Уэльскому, как там на днях обо мне отозвались, – он очень смеялся.

– Вы знаете принца? – спросил я с легким удивлением.

– Да, правильнее сказать, что он знает меня. Он был так любезен, заинтересовавшись моей книгой. Он хорошо знаком с литературой – гораздо больше, чем думают. Он не раз был здесь и видел, как я кормлю моих критиков-голубей! Думаю, это его забавляло!

И вот все, чего добилась пресса своими ругательствами: лишь того, что она называет своих голубей именами критиков и кормит их в присутствии монарших особ или знаменитостей, которым случается бывать у нее (потом я узнал, что их было много) и смеяться, видя, что голубь «Зритель» дерется из-за зерна, а голубь «Субботнее обозрение» спорит из-за гороха! Очевидно, ни один критик, как бы враждебно он ни был настроен, не мог изменить веселую натуру шаловливого эльфа, каким она была.

– Как вы отличаетесь – как сильно вы отличаетесь от обычных литераторов! – невольно вырвалось у меня.

– Я очень рада, что вы так считаете, – ответила она. – Надеюсь, я действительно другая. Обычно литераторы держатся слишком серьезно и придают слишком большое значение тому, что делают. Поэтому они становятся скучными. Я не верю, чтобы кто-то, проделав по-настоящему хорошую работу, не был бы этим счастлив и совершенно равнодушен к чужому мнению. Я бы не перестала писать, даже если бы мне пришлось жить на чердаке. Когда-то я была бедна, чудовищно бедна, и даже теперь я небогата, но мне хватает на то, чтобы продолжать трудиться, и так и должно быть. Если бы я имела больше, я могла бы разлениться и начать с пренебрежением относиться к своей работе, и тогда в моей жизни появился бы Сатана, а с ним нашлось бы и недостойное дело для праздных рук, как гласит пословица.

– Думаю, у вас хватило бы сил устоять против Сатаны, – сказал Лючио, пристально глядя на нее, и в его выразительных глазах читалась мрачная проницательность.

– О, я не знаю! Я не могу за себя ручаться! – улыбнулась Мэвис. – Он, по всей вероятности, должен обладать опасной обаятельностью. Я никогда не представляла его себе как обладателя хвоста и копыт. Здравый смысл подсказывает мне, что подобное существо не может обладать ни малейшей притягательной силой. Наилучшим образом Сатану описал Мильтон! – И ее глаза внезапно потемнели от напряженной работы мысли. – Могущественный падший ангел! Можно только сожалеть о таком падении!

Наступило молчание. Где-то пела птица, и легкий ветерок колебал лилии на окне.

– Прощайте, Мэвис Клер! – сказал Лючио очень мягко, почти нежно.

Голос у него был тихим и дрожащим, а лицо – серьезным и бледным. Она посмотрела на него с недоумением.

– Прощайте. – И она протянула ему свою маленькую ручку.

Он задержал ее на мгновение, затем, к моему удивлению, поскольку мне была известна его ненависть к женщинам, нагнулся и поцеловал ее. Щеки у Мэвис порозовели, когда она забирала у него руку.

– Будьте всегда такой, какая вы есть, Мэвис Клер! – сказал он ласково. – Не позволяйте ничему изменить вас! Сохраните эту светлую натуру, этот спокойный дух тихого довольства, и вы сможете носить горькие лавры славы с таким же удовольствием, как если бы это были розы! Я повидал мир; я много путешествовал и встречал множество знаменитых мужчин и женщин, королей и королев, сенаторов, поэтов и философов; мой опыт широк и разнообразен, поэтому я говорю обо всем этом не без основания и уверяю вас, что Сатана, о котором вы отзывались с состраданием, никогда не нарушит покой чистой, удовлетворенной души. Подобное притягивает подобное: падший ангел ищет таких же падших, и дьявол, если он есть, делается товарищем только тем, кто находит удовольствие в его учении и обществе. Утверждают, что он боится крестного знамения, но я бы сказал, что если он чего и боится, так это того «сладостного довольства», которое воспевает ваш соотечественник Шекспир и которое служит более надежной защитой от зла, чем церковь или молитвы священников. Я говорю как человек, чей возраст дает ему на это право. Я на столько лет старше вас! Простите меня, если я слишком разговорился!

Она молчала, очевидно тронутая и слегка удивленная его словами, и лицо ее имело полуиспуганное выражение, которое тотчас изменилось, когда я подошел к ней, чтобы проститься.

– Я очень рад познакомиться с вами, мисс Клер! – сказал я. – Надеюсь, мы будем друзьями!

– Я не вижу причины, чтобы быть врагами, – откровенно ответила она. – Я рада, что вы сегодня пришли! Если когда-нибудь вы снова пожелаете разнести меня в пух и прах, вы знаете свою судьбу. Вы сделаетесь голубем – и ничего больше! Прощайте!

Она грациозно поклонилась, и, когда калитка за нами затворилась, мы услыхали радостный лай сенбернара, очевидно, выпущенного из заточения сразу же после нашего ухода.

Некоторое время мы шли молча, и, только когда вошли в Уиллоусмирский парк и направились к аллее, где ждала коляска, чтоб отвезти нас на станцию, Лючио заговорил:

– Ну что вы думаете о ней теперь?

– У нее нет ничего от общепринятого идеала романистки, – ответил я со смехом.

– Общепринятые идеалы обыкновенно ошибочны, – заметил он, пристально глядя на меня. – Общепринятый идеал дьявола – неописуемое существо с рогами и копытами (одно из которых раздвоенное), как только что заметила мисс Клер. Общепринятый идеал красоты – Венера Медицейская, между тем ваша леди Сибилла намного превосходит эту слишком переоцененную статую. Общепринятый идеал поэта – Аполлон: он был богом, и никогда ни один поэт из плоти и крови и близко не походил на богоподобного! А общепринятый идеал писательницы – уродливая, безвкусно одетая, нудная старуха с очками на носу; Мэвис Клер не соответствует этому описанию, между тем она – автор «Несогласия». А вот Макуин, который постоянно бранит ее, где только может, действительно старый, некрасивый, нудный и в очках, но при этом он не написал ни одной книги! Женщины-писательницы всегда считаются безобразными, мужчины-авторы по большей части безобразны на самом деле, но их безобразие не замечается. Однако же, как бы ни была хороша собой женщина-писательница, она с подачи прессы принимается за урода, потому что пресса считает, что она должна быть уродом. Хорошенькая писательница – это оскорбление, это несообразность, нечто, чего не переносят ни мужчины, ни женщины. Мужчины не любят ее, потому что, будучи развитой и независимой, она часто не обращает на них внимания; женщины не любят ее, потому что она имеет дерзость соединять в себе красоту и ум и является соперницей для тех, кто обладает одной лишь красотой и не имеет ума. Так устроен мир.

Он запел совершенно неожиданно, и его густой баритон наполнил мелодичными звуками безмолвный теплый воздух. Я слушал, пораженный.

– Какой у вас голос! – воскликнул я. – Какой волшебный дар!

Он улыбнулся, продолжая петь, и его темные глаза сверкали.

– Какая странная песня, – сказал я, удивленный и слегка напуганный страстью в его голосе. – В ней нет никакого смысла!

Он засмеялся и взял меня за руку.

– В ней действительно нет смысла, – согласился он. – Салонные песни вообще не имеют смысла. И эта моя песня тоже написана для салона и рассчитана на то, чтобы пробудить эмоции в старых девах, не знавших любви и имеющих склонность к религии.

– Вздор, – сказал я, улыбаясь.

– Совершенно верно. Я так и говорю. Именно что вздор.

Тут мы подошли к коляске.

– До поезда осталось всего двадцать минут, Джеффри! Едем!

И мы поехали. Я следил за красными остроконечными крышами Уиллоусмирского замка, освещенного последними лучами солнца, пока изгиб дороги не скрыл их из виду.

– Вам понравилась ваша покупка? – тотчас спросил Лючио.

– Безмерно!

– А ваша соперница, Мэвис Клер? Нравится ли она вам?

Я подумал с минуту и ответил:

– Да. Она мне нравится. И я скажу вам больше: мне нравится ее книга. Это великое произведение, достойное самого высокоодаренного человека. Она всегда мне нравилась, и потому, что она мне нравилась, я и ругал ее.

– Что-то мудрено! – улыбнулся он. – Не можете ли объяснить?

– Конечно, могу, – сказал я, – объяснение очень простое. Я позавидовал ее силе и все еще завидую ей. Ее популярность причинила мне жгучую обиду, и, чтобы облегчить свои страдания, я написал ту статью. Но я больше никогда не сделаю ничего подобного. Пусть она спокойно выращивает свои лавры.

– Лавры имеют обыкновение расти без всякого позволения, – заметил многозначительно Лючио, – и там, где их совсем не ожидают. Они не могут быть культивированы в теплицах критики.

– Мне это известно! – воскликнул я, и мои мысли возвратились к моей книге и к осыпавшим ее хвалебным рецензиям. – Я основательно выучил этот урок, выучил наизусть!

Он пристально посмотрел на меня.

– Это только один из тех многих, которые вам еще предстоит выучить. Это урок о славе. Ваш следующий курс будет о любви!

Он улыбнулся, а я почувствовал какой-то страх и неловкость. Я подумал о Сибилле и ее несравненной красоте, о Сибилле, которая призналась мне, что не может любить. Не придется ли нам обоим учить урок? И одолеем ли мы его? Или он окажется выше нашего разумения?