По ночам Хуан посещал игорный дом вместе с прочими профессиональными шулерами, которых хозяин нанимал для увеличения прибыли. Искусностью Хуан не уступал остальным. Более того, со временем он так поднаторел в карточных играх, что хозяин считал его одним из самых прибыльных работников.

Ловкости в картах Хуан был обязан Матео. Прежде он почти не владел этим искусством. Когда же они подружились, Матео стал его наставником и в конечном итоге сделал выдающимся представителем ремесла, которое на уличном жаргоне именовалось «наукой Вилана».

– А кто такой этот Вилан? – спросил Хуан во время первого урока.

– По мнению картежников из гильдии, изобретатель игральных карт, – ответил Матео.

– Что-то слабо верится, брат. Мой учитель уверяет, что первую колоду изобрел некто по имени Николао Пепин. На ней он напечатал свои инициалы, буквы N и P, от сложения которых произошло слово «naipe», игральная колода.

– А про Вилана ничего не говорил?

– Насколько я помню, нет.

– Значит, этот зазнайка ни черта не смыслит, – с презрением отозвался Матео. – Урок номер один: Вилан и игральные карты означают короля и его корону. Если учителишко упомянул корону и не упомянул короля, он, возможно, знает алфавит, зато в прочих науках разбирается, как свинья в апельсинах.

– Никакой он не учителишко. Если проткнуть дону Мартину голову, вместо крови из нее хлынут буквы. Старик очень умен, приятель. И на нас он не тявкает, это не в его духе. Если он не знает об этом Вилане, значит такого не существует.

– Может, ты и прав, потому что никто никогда его не видел, а на нет и суда нет. Знающие люди говорят, что это легенда.

– Каков же вывод? – спросил Хуан, сбитый с толку. – Изобрел этот Вилан игральные карты или его выдумали?

– А вот поди пойми. Кое-кто и вовсе утверждает, что Вилан – это сам Люцифер.

– Какое отношение Люцифер имеет к картам?

– Самое прямое, приятель. Его первейшее желание – заставить человека нарушить Божьи заповеди, и в этом стремлении он подвергает его всяческим искушениям от сотворения мира. Для обольщения он использует множество приманок, и азартные игры – первая из них. Обещает мед, превращает его в уксус и всегда ищет новых жертв. Отсюда и второе имя. Вилан означает «тот, у кого вилы», потому что завзятого картежника сам черт тычет своими вилами, а иной раз покупает у него душу, чему в аду весьма рады.

– Скажешь тоже! По-твоему выходит, что сыграть несколько партий – это едва ли не то же, что распять Христа.

– Смотря сколько и каких партий. В сравнении с иными распятие достойно снисхождения, – усмехнулся Матео. – Легенда это или нет, заруби себе на носу – это первый урок виланской науки: расскажи ближнему своему все, что знаешь об игре и игральных картах. Понятно?

– Понятно.

– Второй урок: основные определения. «Цветы» и «процветать» на поросячьей латыни означают ловушку и умение в нее заманить.

– Ты что, издеваешься? – фыркнул Хуан. – Всем известно, что ловушка называется цветком!

– В делах Вилана это не простая ловушка, ибо каков поп, таков и приход, – возразил Матео вызывающим тоном всезнайки, отчего Хуан только сильнее вознегодовал. – А теперь захлопни клюв и навостри уши.

Он принялся перечислять основные понятия из арсенала шулера: «пощипать», «крапленые» карты, «постриженные» колоды, а также «чистые», или обычные, карты, поскольку, как он предупредил Хуана, зевавшего и твердившего, что все это ему уже известно, шулерам запрещено использовать язык профанов. Матео настаивал, что следует изъясняться на языке посвященных, и, огласив изначальный словарь, перешел к ролям участников партии.

– Игроки бывают разные. «Сведущий» знает все правила, а заодно и цветы, соблюдает одни и отвергает другие. Это хитрая лиса, от которой лучше держаться подальше. «Черный», или «надувала», тоже искушен в правилах и цветах, но, в отличие от сведущего, нарушает правила и уважает цветы. «Белый» – простофиля, способный спутать валета палиц с тузом кубков, излюбленная жертва «черных». «Заядлый» так увлечен игрой, что тратит на карты больше времени, чем монашка на молитву.

– Ты действительно считаешь меня невеждой? Хватит теорий, давай ближе к делу. Улитка и та ползет быстрее, чем ты разглагольствуешь.

– Пользуйся моим занудством – настанет день, когда его будет тебе недоставать, – пророчески изрек Матео с недоброй улыбкой. – Обучение – дело не быстрое. Сначала я научу тебя правилам, потом перейдешь к практике, пока не получишь право называться сведущим. Затем научишься нарушать правила и станешь мастером цветоводства. Запасись терпением, приятель.

Он не преувеличивал и вскоре принялся тренировать друга с таким усердием, что постижение новой науки превратилось для Хуана в суровое испытание. Для начала Матео обучил его трем видам мухлевания в азартных играх: кровопусканию, которое опустошало карман, подобно ране, капля за каплей обескровливающей тело; наскокам, когда в одной ставке испарялись целые состояния; наконец, игре в кости, не менее опасной, нежели карточная. Закон разрешал кровопускание, но запрещал кости и наскоки, что способствовало расцвету многочисленных подпольных заведений, поскольку запретный плод всегда сладок.

Хуан изучил законные игры, а равно и те, которые не являлись таковыми. Из первых ему пришелся по душе так называемый «цветок»: это слово обозначало не только шулерство, но и популярную карточную игру. Среди вторых он отдавал предпочтение самой заурядной игре: андабобе.

Освоив честные игры, Матео перешел к тем, к которым понятие о честности было неприменимо. Хуан не имел склонности к плутовству, а потому постигал эту премудрость с трудом. И все-таки благодаря усердию и главным образом школе Матео, суровой и временами жестокой, но на поверку весьма эффективной, ему удалось достичь совершенства.

Для начала Матео дни напролет заставлял его разрабатывать пальцы, пока Хуан не научился двигать ими проворно и незаметно. Затем связывал ему руки за спиной и требовал самостоятельно освободиться от пут, что придало запястьям отменную пластичность, позволявшую изгибать их самым невероятным образом и подменять кости, карты или целые колоды. Матео усаживал его на скамейку, связывал руки и ноги и, приказав замереть на месте, высыпал на него мешок с тараканами. Для Хуана такие уроки были пыткой, зато он перестал отбивать дробь ногой об пол или хлопать себя по колену, когда нервничал.

В другие дни Матео водил его на Мансанарес, привязывал к дереву и обливал из ведра ледяной водой, и все это также приходилось безропотно терпеть. Малейшая гримаса вызывала новый поток воды, и пытка заканчивалась, только когда Хуан, облитый пять раз подряд, все это время стоял неподвижно, как каменная статуя. Все эти истязания учили контролировать рефлекторные движения и сохранять непроницаемое выражение лица, которое противник не мог расшифровать.

Искусству сохранять невозмутимость посвящались и продолжительные уроки так называемого «рыбьего взгляда», когда Матео заставлял Хуана смотреть на себя не мигая и отвешивал подзатыльник, если тот не выдерживал и моргал.

Дальше наступило время изнурительного чтения по лицу. Матео прятался под широкополой шляпой и передавал послания с помощью гримас, которые Хуан должен был разгадать. Для начала Матео зажигал лампу в полную силу, но постепенно приглушал яркость, и в итоге она едва коптила. Всматриваясь в смутный силуэт, едва различимый под полями шляпы, Хуан привык считывать мимику соперника даже при самой скверной видимости.

Он также научился тасовать колоду, а когда начал двигать руками с головокружительной скоростью, Матео показал ему, как метить карты, и на этом интенсивный курс профессионального шулерства с полным погружением, занявший несколько месяцев, завершился.

– Поздравляю, товарищ! – похлопал ему Матео. – У тебя получилось. Объявляю тебя магистром виланских наук.

Отныне Хуан, стяжавший в этом непростом ремесле докторскую степень, обладал такой ловкостью, что мог обмануть кого угодно и где угодно, однако осмеливался принимать участие только в уличных играх. Он не совался в игорный дом, потому что туда частенько наведывался его папаша, который, наткнувшись на сына, спустил бы с него шкуру, как пастух с ягненка.

Но обстоятельства изменились: утрата Матео и необходимость заботиться об Антонио толкнули его на новый рискованный шаг. Скудная пища не насыщала, поскольку он, как и прежде, промышлял мелким воровством или же клянчил милостыню, а азартные игры под открытым небом подразумевали пусть скромные, но ставки.

Обремененный новыми заботами, он подумывал о том, чтобы расширить сферу деятельности и попытать счастья там, где представлялся случай заработать легкие деньги, однако мысль о встрече с отцом внушала ему животный ужас: проще было бы обокрасть Алькасар.

Но человек предполагает, а Бог располагает, и, покуда Хуан разрывался между требованиями голодного брюха и страхом перед отцовским кулаком, на помощь пришла сама судьба, приведя его в логово Вилана. Узрев ягненка, по виду подлежавшего стрижке, но имевшего душу стригаля, представитель последних заверил его, что в каждом стаде есть черная овца, способная остричь пастуха при покушении на ее шерсть, и, побуждая кусать, а не блеять, нанял к себе в услужение.

Так Хуан перестал избегать игорных домов и устроился на работу в один из них. Мало того, случай привел его в заведение, принадлежавшее солдату, который имел прямое отношение к смерти Матео, а именно Маркесу.

В Мадриде игорные дома часто принадлежали «порченым военным» – так называли солдат, которые из-за ранений оставили службу и были вынуждены искать работу. Искалеченные и слишком много лет посвятившие убийству, они плохо справлялись с превратностями мирной жизни. А потому их никто не нанимал, и они вынуждены были попрошайничать или же становиться наемными убийцами и вновь проливать кровь.

Корона поддерживала ветеранов, выдавая разрешения на открытие игорных домов, но получали их только те, у кого имелся надежный покровитель. За Маркеса замолвил словечко сержант Сальседо, который знал, к кому обратиться, и раздобыл нужную бумагу. Когда некоторое время спустя Сальседо лишился глаза и ушел в отставку, нищий и всеми забытый, он также принялся стучаться во все двери, но ответил ему лишь благодарный Маркес. С тех пор Маркес исправно ему помогал: давал деньги, снабжал едой и позволял обыгрывать клиентов у себя в заведении.

Однажды, декабрьским днем, вскоре после того, как останки Матео обнаружили на дне штольни, пути Хуана и Маркеса пересеклись. Мальчик с присущей ему завидной ловкостью вовсю плутовал в одной из карточных партий, которые оживляли унылый пейзаж кладбища позади церкви Санта-Крус, и, завершив игру (надо заметить, весьма плачевно для своих соперников), собрался уходить. Однако Маркес, который все это время не сводил с него глаз, держась на некотором расстоянии, приблизился и преградил ему путь.

– Твой цветоводческий талант заслуживает восхищения, – льстиво заговорил он.

– Вы ошибаетесь, кабальеро, – возразил Хуан, притворяясь, что не понимает истинного значения его слов. – Мы играли в карты, а не в цветы.

– Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду не игру, а умение обыгрывать.

– Ваши слова оскорбительны, немедленно заберите их назад, иначе пожалеете, – пригрозил Хуан, доставая кинжал.

– Уйми свой гнев, юноша, – видишь, я пришел к тебе с белым флагом. И убери нож, умоляю тебя. Неужто не ясно, что у меня мирные намерения? Не дерзи без причины, не узнаешь кручины.

– Вы назвали меня шулером и заслуживаете поединка!

– Я хотел похвалить тебя, а не обидеть. Давненько я не видел такого ловкого цветоводства, а удивить меня не так просто. Ты превосходно владеешь своим ремеслом, мальчик.

– Ничего такого не было, вам показалось, – скептически возразил Хуан, хотя готов был признать, что лесть подсластила его самолюбие.

– Я старый лис, и в делах Вилана мимо моего носа муха не пролетит. Однако чудес в мире хватает. Только я да сам Господь Бог видели крапленые карты, который ты подсунул этому несчастному. А теперь к делу. У меня есть берлога… я хочу сказать… игорный дом.

– Я знаю жаргон, так что не старайтесь.

– Как прикажешь, – добродушно пошутил Маркес. – Хочу предложить тебе работу. Худые ребра, которые скрывает твоя нищая одежонка, выдают одолевающую тебя нужду. Пойдем со мной, и ты больше не будешь голодать.

– Скажите, что за работа, и я дам ответ.

Хуан догадывался, о чем идет речь, и эта работа не слишком его привлекала, однако солнце клонилось за горизонт, во рту давно не было ни крошки, впереди маячила бесприютная ночь, а потому он согласился бы на что угодно.

– Все просто. Моя голубятня изобилует голубями, но нет стервятника, который сделал бы их невинность прибыльной. Ты будешь играть, процветать и приносить мне денежки. Как видишь, я не намерен водить тебя за нос и выкладываю все начистоту. У меня нет привычки делиться своими замыслами с кем попало, однако мой нюх способен обнаружить в навозе крупицу золота, и сейчас он криком кричит, что ты – золотая жила.

– Ваша искренность обязывает, а потому отвечу вам с той же откровенностью и открою секрет: я ни разу в жизни не бывал в игорном доме.

– Человек, столь одаренный в делах Вилана, ни разу не вступал в его владения? – изумился Маркес. – Могу я узнать почему?

– Личные причины, – уклончиво отозвался Хуан. – Как видно, нюх вас обманул, а потому говорить нам больше не о чем.

– Твоя непорочность меня вполне устраивает. Если ты не бывал в притонах, тебя никто не узнает, а значит, не заподозрит ни в чем дурном. Так что мое предложение остается в силе.

– Заметано, – согласился Хуан, все еще неохотно: перспектива встречи с отцом пугала, но в то же время он не желал упускать шанса. – Как я понял, цвести придется только белым, верно?

– Угадал.

– Что же я должен делать?

– Явишься в заведение, когда стемнеет. Ихинио, который сторожит дверь, подскажет тебе, как себя вести. Если дело дрянь, ты уйдешь, в противном случае я укажу тебе стол, за который надо сесть. Сделаешь вид, что не знаешь ни меня, ни моих людей, общаться станем с помощью знаков. Выручку отдашь Ихинио.

– Что я буду иметь с этого?

– Независимо от того, выиграл ты или проиграл, тебе подадут кварту вина, мягкий хлеб, тушеное мясо с фасолью, овощи, ветчину, говяжью рульку и баранью ногу. Из заработанного будешь получать одну треть, а за все свечи, которые ты сожжешь, плачу я.

– А от чего зависит, отправит меня Ихинио домой или нет?

– От клиентов, которые соберутся в моем заведении. Если это сплошь белые, добро пожаловать, если пахнет сведущими, а то и вовсе надувалой, ступай восвояси.

– Предположим, я буду работать у вас ежедневно. Завсегдатаи рано или поздно сообразят, что я ворон, а не голубь.

– В моем храме завсегдатаев мало. Их вотчина – площадь Себада, а к нам обычно захаживают странствующие торговцы, да и то в рыночные дни. Когда есть ярмарка, народу хоть отбавляй, когда нет, дело труба, но я не жалуюсь. Благодаря вашему брату я всегда на плаву.

– А если я не выиграю, вы мне тоже заплатите?

– Первый проигрыш прощается. Второй осложнит наши отношения, а третий их прекратит.

– Смотрите, не просчитайтесь, маэсе. Цветы цветут не каждый день.

– Не бойся, твои соперники будут белее младенца. Ты сокрушишь любого, кто осмелится играть против тебя, и деньжата хлынут на нас дождем.

– Как же вы собираетесь усаживать за мой стол одних белых? Люди вольны выбирать, куда им садиться.

– Им так кажется, а на самом деле за них решают цеплялы, – подмигнул Маркес. – В моем заведении их четверо. Они изучают входящих и делят их на три группы: стервятники, лисицы и голуби. Стервятников и лисиц они стараются спровадить, если же обнаружат голубя, то хватаются за него, убаюкивают пустопорожней болтовней и ведут к условленному столу.

– Славно же вы организовали свое маленькое королевство.

– Маленькое, но могущественное, и оно ждет тебя с нетерпением. Что скажешь? Согласен?

Хуан колебался. Страх перед встречей с отцом побуждал его отклонить предложение, но у желудка, давно не получавшего сытной пищи, имелись свои резоны.

– Но это еще не все, – настаивал Маркес. – Вино мы обычно подаем крещеное, однако мои работники получают турецкий бульон. Надеюсь, хоть это тебя соблазнит.

«Крещеное вино» разбавляли водой – «крестили» ради большей прибыли, чистое же называлось «турецким бульоном» в честь земель, не ведавших христианства, а значит, и крещения. Если не считать отдельных дорогих заведений, в кабаках или тавернах Мадрида вино разводили водой настолько, что его и вином трудно было назвать, а потому замечание Маркеса возымело действие.

– Это все меняет, – пошутил Хуан, наконец решившись. – Если бы вы рассказали про вино с самого начала, мы бы сразу пожали друг другу руки.

– Знай я заранее, превознес бы свое вино прежде твоих цветов, – усмехнулся Маркес. – А то ты едва не вызвал меня на дуэль, услышав мои похвалы. Так что решаем? По рукам?

– По рукам.

– Отлично, мальчик! Ты не пожалеешь.

– Но и вряд ли порадуюсь. Когда мне начать?

– Приходи завтра после вечерней мессы, то есть часам к девяти вечера. Мой притон – голубой домишко на площади Себада, а сам я зовусь Маркесом.

– Хуан де ла Калье, к вашим услугам. Рад познакомиться, хозяин.

Итак, не подозревая о зловещей связи между Маркесом и Матео, Хуан поступил в услужение к первому, все еще оплакивая второго. Как и предупреждал солдат, игорный дом посещали в основном приезжие, и, поскольку там было много белых, мало черных и ни единого сведущего, Хуан каждую ночь усаживался за игру и всякий раз наголову громил противника.

Работа, которая еще недавно не означала для Хуана ни радости, ни удовольствия, отныне превратилась в неиссякаемый источник того и другого. Он полюбил крупные ставки; Маркес, бравый пикинер терций, покорил его воображение, когда же Хуан узнал, что пряди волос, приколотые к его плащу, принадлежали поверженным в честном бою еретикам, он страстно возмечтал о таком же наряде. Вдобавок ко всему неожиданные доходы скрашивали нищету, и даже поводы для улыбки стали гораздо щедрее. На смену камешкам и стекляшкам пришли тряпичные куклы, деревянные мечи, цукаты, а иной раз – тающие во рту пирожки из «Дома Ботина».

Хуан гордился собой. Он не только чтил память о Матео, взяв на себя заботу об Антонио, но и избавился от тирании отца, успешно преодолев страх. Ему так нравилось быть хозяином самому себе, что однажды он дал клятву: никогда, никто и ничто не посмеет лишить его свободы.

Он еще не знал, что разум и сердце зачастую ходят разными путями. Одна дружба возобладала над кровными узами и даже заставила его покинуть отчий дом, но могла появиться другая, способная отменить его клятву и вновь обнаружить силу привязанности.

Впрочем, до этого было еще далеко, а пока он бился в лапах капризной судьбы.