Они готовились к этому моменту половину жизни, но, идя за Эленой в спальню матери, Сэм все-таки не могла поверить, что все кончилось. Свет был включен. Неприлично яркий свет. Элена шла уверенно, но Сэм пришлось прищуриться. Она боялась посмотреть и увидеть… маму. Их маму. Она была жива всего несколько часов назад; Сэм отвела ее в туалет, держала за руки, дала попить воды, уложила, подоткнула одеяло и сказала: «Увидимся утром».

И вот она, мама. В той же кровати, но уже совсем другая. В щеках больше нет напряжения. Рот открыт.

Элена встала у постели спиной к Сэм.

– Я зашла ее проверить и увидела.

Сэм кивнула.

В комнате слышался только звук их дыхания. Сестер. Телевизор не работал, и баллон с кислородом тоже. Сэм не могла определить, сколько сейчас времени. Телефон остался в спальне, у кровати. Может, сходить за ним?

– Значит, вот как? – произнесла Сэм. Элена молчала. Сэм поняла, что говорит бессмыслицу, и попробовала еще раз: – Может, позвонить девять один один?

– Она уже холодная, – покачала головой Элена.

Надо ее укрыть, подумала Сэм и машинально сделала шаг вперед.

Но потом поняла, что имела в виду сестра: тело матери. Время реанимационных процедур прошло. Все кончено.

Сэм села на пол. У нее просто подогнулись колени. Ноги сами собой скрестились, лодыжки стукнули об пол. Она ощутила внезапный всплеск боли, но потом все прошло. Когда-то они с Эленой сидели так в классе по указанию учителей – «ноги скрестим, сядем вместе». Совсем маленькие были. И мама молодая. Шикарная. Она тогда еще не болела. На день рождения дочерей приносила в школу мини-кексики из магазина, упаковки по двенадцать штук. Сэм помнила, какая на них была глазурь: просто идеальная. Машинного изготовления спирали из шоколада и ванили, а сверху круглые фиолетовые крошки, на вкус похожие на мел. Мама стояла у доски и улыбалась, пока все пели: «С днем рожденья тебя!» Наверное, в такие дни ей приходилось отпрашиваться с работы, но она не печалилась.

Когда мама перестала приходить? В каком классе? Сэм не помнила. Надо спросить Элену. Позже.

Сидя на полу, Сэм оказалась на одном уровне с кроватью. Лицом к лицу с матерью – теперь было видно, какая она бледная, выбеленная, словно бревна, которые приливом вынесло на берег. Сэм чувствовала запах от простыней. Засохший пот. Надо будет выстирать. Ухо у матери было очень изящное: извив как у морской раковины. Подбородок мягкий. Обвисший. Губы сухие. Видны были ее чудесные верхние зубы, белые и блестящие. Их поставили в юности, а они пережили ее: пережили ее сердце, легкие, ее душу.

Элена плакала. Сэм чувствовала, как рядом содрогается бедро сестры, все ее тело. Искаженным от слез голосом Элена выдавила:

– И ты ничего не слышала?

– Что слышала?

– Маму. До того, как…

– Не слышала, – сказала Сэм, не очень понимая, как надо ответить. Чего ждет Элена. – Я спала.

Сестра всхлипнула. Сэм подумала, что тоже должна плакать – ну, скоро заплачет. Когда кто-то умирает, люди плачут. Так обычно бывает. Мама много лет плакала по бабушке. От рыданий нос у нее розовел на конце, как у кролика. Она была такая очаровательная – неудивительно, что мужчин к ней тянуло. И она так любила бабушку и дочерей. Мама.

Что они будут делать без нее? Без ее рассказов, без ее заботы. Каждый день станет пустым.

В комнате было слишком тихо. Наверное, Сэм теперь не придется так часто ходить в аптеку. И к доктору не надо ездить. Хорошо бы ему позвонить, доктору Бойсу, и сказать. Который час? Надо оставить сообщение. Или сейчас слишком рано? Слишком поздно?

Элена сглотнула огромный влажный ком, вставший в горле. У Сэм лицо было сухое, как у матери, которая лежала перед ними, освободившись от необходимости бороться. Сэм хотелось ее потрогать. И она потрогала. С удивлением заметила, что рука у нее дрожит. Коснулась пальцами плеча матери, точно как Элена коснулась ее плеча всего несколько минут назад в другой спальне, чтобы разбудить. Когда Сэм спала и еще не знала. Она позвала:

– Мама?

Сестра была права: тепло их матери исчезло. Она стала комнатной температуры: прохладная, сухая и больше не с ними.

Элена продолжала всхлипывать. Сквозь пропитанные влагой рыдания она повторяла:

– Нельзя было ее оставлять. Она была одна. Она не должна была оставаться одна.