Борьба двух сущностей, одна из которых желает освободиться от Вашей опеки, а вторая не приемлет расставания, кажется, захватила всё моё тело. С одной стороны, я хочу как можно скорее покинуть Вас, в надежде вернуться к неизменённому состоянию другого времени, до встречи с Вами. С другой стороны, наркотическая привязанность гонит меня навстречу Вашему молчаливому присутствию. Амбивалентность – завод, выпускающий прямо противоположные значения и смыслы, ведь если и менять отношение, то в корне, иссекая привязанность к предыдущему варианту чувства.

Нормальный человек рождается чистым, незапятнанным, почти святым. К пубертату обрастает максимализмом и правдолюбием, к совершеннолетию – комплексами неудач и стыдливостью за весь род человеческий, к тридцати годам – отпускает вожжи и пересматривает систему ценностей, находя в самом себе возможности для компромиссов и тормозов. И чем дальше к закату, тем больше сделок с самим собой, тем сильнее ощущение греховности и ненужности принципиальности, тем наружней ядро, тем холоднее сердце, тем больше взмахов руками: «Будь как будет…» Где моё поступательное движение? Почему я не оставляю лазеек для всего этого, примеряю, как в огромном универмаге, кофточку за кофточкой и мечусь между ними, красная или зелёная, зелёная или синяя?

Аркадий Анатольевич, Вы – пронзительны! Не только взглядом, но и этим Вашим молчанием. Иногда мне кажется, что тишина скрывает в себе всё то, что можно выразить словами, иногда же я вижу за ней только пустоту холостого выстрела, пусть и в упор. Я пытаюсь смотреть на себя Вашими глазами, более того, я в последние три или четыре года смотрю на себя только чужими глазами. Такое ощущение, что моё тело было заменено на бракованный костюм средневекового рыцаря, все эти доспехи, шлем с забралом, которое заклинило в положении полумеры, когда и снять его нет возможности, и смотреть через специальную прорезь не выходит. Застывшая фигура воина-неудачника посреди разъярённой толпы возможных карателей. Чей удар будет последним? Чей первым? Чтобы это предугадать, надо быть настороже, превращаться в чужой слух, в чужое зрение, в чужое мышление.

Настроение, зависящее от увиденного и услышанного чужими органами, имеет чудовищную амплитуду колебания – от восторга до ненависти к собственному телу, лицу, голосу. Полное отторжение духа и белковой массы. И как я ни пытаюсь, внутрь сосудов дух этот не загоняется. Откупоренный кувшин на берегу моря, потерявший своего обитателя, волшебная лампа, лишившаяся джинна.

«Красивый сосуд…» – говорит курортный толстяк в цветастых плавках, ощупывая руками моё тело. «Глупая безделка!» – бросает куриным ртом его спрессованная жена. «Дешёвка!» – констатирует, выслуживаясь перед тёщей, зять. «Милая бутылочка, жаль, что пустая», – поддерживает отца дочь, но вовремя замечает недостачу содержания.

Я знаю, что всё то, что здесь говорится мною, имеет непосредственное отношение к формированию Вашего мнения, вижу, что признаков возвращения жизненных показателей к варианту нормы Вы не наблюдаете, но мне важно знать, как Вы относитесь к самой динамике процесса. Желаете ли Вы себе скорейшей разгадки моего появления в этом кабинете, и как следствие скорейшего моего исчезновения отсюда, или наоборот Вас привлекает перспектива разговаривать со мною вечно, склоняясь то к одному, то к другому диагнозу. Может быть, и Вы ощущаете в себе борьбу двух сущностей, меняя представление и предоставляя каждому последующему, кардинально иному, мнению, главенствовать над предыдущим.