Маленький аккуратный костёр горел в стороне от танка. Когда в костёр подбрасывали деревяшку, огонь разгорался, становилась видна пушка, уступы брони, катки с провисшими гусеницами. Деревяшка прогорала, и танк пропадал. В костре стояли два силикатных кирпича, образуя очаг. На очаге грелись банки с тушёнкой. Вокруг костра на стульях, вынесенных из дома, сидели ефрейтор Гора, старший сержант Кулик и сержант Груздь – экипаж танка 2614. Когда подошел Ядринцев и встал у костра, ему из дома вынесли табуретку и усадили. Все четверо сидели, глядели, как маленькое пламя лижет консервные банки, сыплются красные угольки. Из темноты внезапно появляется пушка, словно её наводят на костер, и исчезает.

– Консервы, консервы! Сейчас бы ушицы похлебать! – Гора приблизил к костру выпуклый лоб, в глазах заплясали красные точки. – Мы с батей к реке пойдём. Два спиннинга. Щук натаскаем. Прямо у воды костёр. В котелок из реки черпнул, на огонь повесил. Картошку, лук, соль, перцу кинул. Щуку почистил, нарезал и в кипяток. Смотришь, как варится. «Батя, можно снимать?» – «Погоди!» Водку в стопку плеснёт и в кипяток. «Если сто грамм не добавишь, то не уха, а рыбный суп»! – Гора сочно чмокнул, вспоминал отца, реку, кипящий котелок, белые варёные ломти щуки среди булькающих пузырей.

– А мне бы картошечки жареной! – Кулик сладко хохотнул и закрыл глаза, не желая делиться с остальными любимым кушаньем. – Мама картошку жарит, как другие не могут. Казалось бы, та же картофелина, то же масло, та же соль. Те, да не те. Не так вкусно… – Кулик крутил руками, изображая, как чистит клубень, срезает завиток кожуры, сечёт на узкие доли, ссыпает на шипящую сковородку, перемешивает шумный ворох. – То, да не то. Чего-то не хватает.

– Материнских рук не хватает, вот чего, – объяснил Гора. – Что мать сготовит, всё вкусно.

– А я компот уважаю. Мама компот варит из своего, что в саду растёт. Яблоки, сливы, сморода, малина. Компот варит, а осы запах чуют и в окно налетают. Когда мама компот варит, я окна всегда закрываю.

– Компот захотел! А компост не хочешь? – засмеялся Кулик, открыл рот, полный мелких острых зубов.

– А ты, Пришлый, чего желаешь? – спросил Гора. Все посмотрели на Ядринцева. Ожидали ответа, по которому поймут, откуда взялся на их голову чужой человек.

– Я-то? – задумался Ядринцев, – Я бы, пожалуй, съел креветку, вот такую! – он согнул указательный палец, изображая креветку. Все засмеялись. Ответ понравился.

– Ты, Пришлый, должно быть, писатель. Они креветок едят, – Гора палкой поддел консервные банки и вышвырнул из костра. Банки покатились, огонь вспыхнул, посыпались искры. Пушка надвинулась и исчезла.

Консервные банки остывали.

– Напиши о нас, Пришлый, – Кулик раскрыл ладонь, изображая бумагу, и водил пальцем, будто писал. – Чего тебе рассказать?

– Расскажи, что хочешь. Расскажи, как попал на войну, – Ядринцев согласился с тем, что его назвали писателем. Иначе, как объяснить своё появление на войне. В штабе он поддался порыву, поделился с майором своим сокровенным и остался непонятым. – Расскажи, Кулик, как попал на войну.

– Позвали, и попал. В автосервисе работал, чужие иномарки обслуживал. Про каждую до последнего клапана, до последней прокладки знаю. Спроси про «ламборджини», какой мотор, сколько цилиндров, какая тяга, какой расход. То же про «вольво», про «субару», про «порш». Я их руками прощупал. Разбуди, расскажу. А своей машины нету. В автосервис пешком хожу. Я «мерседес» старенький купил. Перебрал, промаслил, прокрасил. А деньжат на запчасти не хватает. В военкомате сказали: «Заключай контракт». Заключил. Повоюю, денег заработаю, «мерседес» доведу до ума. Сяду и в Сочи на море! – Кулик крутил руками, притоптывал ногой, словно управлял «мерседесом», поддавал газ. В ночи редко ухало, под Корнеевкой шёл ночной бой.

– А ты, Гора, как стал танкистом? – Ядринцев слушал звуки далёкого боя, который ждал их к себе. Они разговорами отстранялись от боя, но он, далёкий, слышал их разговоры и ждал к себе.

– Я тяжёлую технику знаю, дальнобойщик. Фуры гонял в Грузию, в Казахстан. Жена говорит: «Долго будешь из дома мотаться? Домотаешься». Домотался. Жена ушла, сына забрала. Дом пустой. По городу объявления. «Заключай контракт, послужи Отечеству». Заключил, вот и служу. Танк тяжёлая техника, по мне. Повоюю, а там видно будет. Женюсь, если будет на ком, – Гора посмотрел в темноту, где скрывался танк, потянул ноздрями воздух, по запаху убеждаясь, что танк на месте. Несколько раз ухнуло, совсем близко. Ядринцев смотрел в темноту, ожидая увидеть отблеск разрывов. Было темно. Свет костра мешал разглядеть звёзды. Банки с тушёнкой остывали в траве. Не было слышно собачьего лая. Не вспыхивали зеленью кошачьи глаза. Из посёлка вместе с людьми ушли собаки и кошки.

– А ты, Груздь, как на войне оказался?

– Со срочной взяли. «Давай, заключай контракт». Парни заключали, ну и я заключил. Может, и зря. Меня мать ждёт. Мы с ней новый сад хотели сажать. Старый высох, его вырубать, а новый садить. Мы с мамой хорошие сорта подобрали, яблоки, груши, алыча, крыжовник, малина, вишня. Вишня рано, лучше всех, цветёт. Вернусь, сад посадим.

– Компот у тебя будет клёвый! – Кулик подбрасывал на ладони несуществующее яблоко.

Ядринцев испытал к ним мучительное сострадание и свою перед ними вину. Они были беззащитны в неведении, беспомощны с молодыми наивными жизнями перед жестокой беспощадной громадой. Война захватила их, примчала в безымянный посёлок, усадила у гаснущего костра и ждёт, чтобы завтра их поглотить. Он виноват перед ними за то, что не умеет объяснить природу беды, от которой бежали жители посёлка, уведя с собой собак и кошек.

Банки с тушёнкой остыли. Гора вспарывал штык-ножом их жестяные донца, вываливал в тарелку тёплую, пахучую тушёнку. Ложками, добытыми в опустелой квартире, осторожно, по очереди цепляли мясо, жевали. Сплёвывали ядрышки перца, отбрасывали лавровый лист. Ядринцев ел тушёнку, слушал удары артиллерии, смотрел в небо, стараясь увидеть звёзды, но небо оставалось беззвёздным.

– Пришлый, попроси автомат… – Гора кинул пустую консервную банку на угли костра. Оставшееся сало закипело, стало гореть. – Вдруг бой. Чем станешь отстреливаться?

– Я ему свой отдам, – Кулик палкой подцепил банку и выкинул из костра.

– А ты с чем останешься? Тебя пристрелят.

– Не пристрелят. Мы с батей попали в аварию. В нас КамАЗ въехал. Батю убило, а я цел. Второй раз убивать не станут.

– Ты его первый убей, тогда он тебя не убьёт. Я до старости доживу. Мой дед девяносто два года жил. У нас, Гореликов, порода живучая, – Гора хвастал своей породой. Отпугивал ждущий на утро бой, заговаривал смерть, переносил в другое, неправдоподобное время.

– А может, нет смерти? Болезнь есть, боль есть, а смерти нет? Я люблю ночью в саду сидеть, на звёзды смотреть. В Космосе нет смерти, – Груздь поднял голову, искал звёзды, но звёзд не было. – Если ты в Космосе, то нет смерти.

– Давай отдыхать. Пришлый, на втором этаже квартира открыта. Там устраивайся – Гора пнул консервную банку. Она покатилась со звяком. Ухнул удар артиллерии.

Ядринцев, подсвечивая телефонным фонариком, отыскал квартиру, осмотрел чужое жильё с чужими запахами, повинился перед неизвестными хозяевами за вторжение. Улёгся на диван и лежал среди обступивших незнакомых предметов. Они сетовали на его появление.

Окно было разбито. Тянуло табачным дымом. Под окном слышались голоса. Танкисты не ложились. К ним из соседнего дома пришёл солдат, из бывалых. Курили, солдат поучал необстрелянных. Умолкал, делая затяжки. В его рассказах была рассудительная важность, превосходство знатока.

– Как же получается? – Ядринцев узнал Кулика. – Говорим «хохлы, хохлы», а они Ивановы, Петровы. Говорим «русские», а фамилии Иваненко, Петренко? Выходит, путаница.

– Нет путаницы, а русский воюет с русским, – пояснял солдат. – Ты его сперва убей, а потом спроси, хохол он или русский.

– Как его спросишь, если убит? – Кулик не понимал, как можно спросить убитого. Но бывалый солдат имел объяснение.

– Вот смотри, как бывает. Служил у нас пацан позывной «Гвоздь», потому что длинный, и голова, как шляпка. Били по ней, и стал безбашенный. Из уголовников, весь в наколках. Скучно ему в окопе, и шатается. Сперва в соседнюю роту ходил, приносил сигареты, сгущёнку. Потом к хохлам стал ходить.

– Как к хохлам? Перебежчик?

– Зачем? Там лесочек, бугорки, овражки. Хохлы окоп отрыли на троих и загорают. Нет боев, передышка. «Гвоздь» бугорками, овражками проберётся к окопу. «Здорово, пацаны. Чайком угостите?» Они его за своего принимают. Шевронов нет, говор один. Пускают в окоп. Он с ними чаёк попьет, шоколад польский поест, покурит и обратно, к нам. Так раз, другой, третий. Подружился с хохлами. У тех та же наколка. Фотки невест показывают. Он так раза три к ним ходил, – солдат умолк. Ядринцев представил, как он делает затяжку, и на его сигарете разгорается огонек.

– И что было? – Кулик требовал продолжение рассказа.

– А то и было. Он их всех троих зарезал. Такая дружба.

Ядринцев подслушал одну из историй войны, на которую ехал и которая приготовила ему множество подобных историй. В них ему суждено стать участником.

Он хотел позвонить Ирине, услышать её голос и по голосу угадать, сидит ли она под торшером, или ходит босая по комнатам, или лежит в спальне, в тёплых московских сумерках. Горел экран телефона, высвечивал её любимое имя, но связи не было. Пока светился экран, он видел над собой люстру с пластмассовыми хрусталиками. Экран угас, люстра исчезла, и появился синий бегущий асфальт, пролетевший красный крест, мчался жеребец с мерцающими подковами, стояли по обочинам чёрно-золотые подсолнухи, лежала на столе отрубленная бронзовая ладонь, утыканная окурками, юноша сквозь цветущую вишню смотрел на звёзды, сын в колыбели лежал под кустом жасмина, синяя стрекозка села на стебель осоки, и дрогнула вода вокруг стебелька.

Голоса под окном не умолкали. Бывалый солдат, окружённый вниманием, продолжал свои истории, звучавшие, как поучения.

– Ты говоришь: «Иванов, Иваненко. Петров, Петренко». Правильно, русский с русским воюет. Вот я тебе скажу. Брали один «опорник». Сперва мы его взяли. Они по нам из «градов» долбанули, наваляли «двухсотых». Потом они его взяли. Мы по ним из «градов», фарш намололи. Ночью приказ своих «двухсотых» вытаскивать. Пошла группа с чёрными мешками. В темноте нащупывали, в мешки загружали и на себе тащили. Утром мешки распечатали, а там одни хохлы с шевронами. В темноте перепутали.

Ядринцев подумал, что кто-то прислал солдата и тот новобранцам дает урок военного дела.

Он уснул в чужом доме, откуда в ужасе бежали хозяева, оставив беззащитные вещи, – дешёвую люстру, продавленный диван, чашки в буфете и неисчезнувшие запахи их домашней жизни, которые не хотели улетать и выветриваться.

Он проснулся от голосов, стука моторов. В разбитом, с остатками стекла, окне синела заря. У дома рокотали два бэтээра, на влажных башнях синели мазки зари. На броне, нахохленные, как замёрзшие птицы, сидели солдаты в касках, бронежилетах, ухватив автоматы.

– Куда? – спросил Ядринцев пробегавшего Кулика.

– На Корнеевку! Штурмовать!

– Мы с ними?

– Приказа не было.

Быстро светало. Ядринцев смотрел на узкие, как у ящериц, тела бэтээров, толстые колеса, набитые чернозёмом. Солдаты тесно облепили броню, не слезали на землю. Слитые с машиной, вместе с ней были готовы к предстоящему бою. К неизбежности, ожидавшей их в безвестном селе Корнеевка. Солдаты смирились с неизбежностью, не помышляли развернуть бэтээры, отвратить неизбежность.

Лица солдат под касками казались гранёными, вытесанными. Из них удалили мягкое, юное, неповторимое, оставили одинаковые грани, срезы и выступы. И вдруг под каской открылись сияющие голубые глаза, чудесные, наивные, обожающие, как те чудесные незабудки, к которым плыл через тёмную реку, и в тени кустов сияли, как самоцветы, дивные незабудки. Ядринцев уже видел эти глаза. Они поразили его в уральской церкви, где провожали на фронт добровольцев. Тонкий нескладный юноша скрестил на груди руки, положив на плечи длинные белые пальцы. Шёл к кресту, а мать хватала его, цеплялась, голосила: «Коля, Коленька, мой сыночек! На кого ты мамочку свою оставляешь!» Ядринцев остро вспомнил свечи, синие кадильные дымы, услышал женский вскрик: «Коля, Коленька!» Теперь, в неизвестном украинском посёлке, с брони смотрели на него голубые, как незабудки, глаза, и их взгляд был лучистый, сияющий.

– Здравствуй, – Ядринцев кивнул солдату, стоя у колеса бэтээра, видел башмаки солдата, замызганные грязью. Солдат кивнул.

– Ты Николай?

– Николай.

– Я тебя помню. В церкви, в Пышме. Ты к кресту подходил.

– Вы из Пышмы? – солдат отлепился от брони, его тело под бронежилетом задвигалось, заиграло. Он свесился к Ядринцеву, чтобы рассмотреть, узнать земляка. Хотел спрыгнуть. Но бэтээр взревел, выбросил из кормы волчий хвост, двинулся. Солдаты качнулись, плотнее налегли на броню. Солдат с голубыми глазами махал Ядринцеву, пропадая в утренних сумерках.

Танкисты жгли костёр, кипятили воду. Груздь тащил из дома красное стёганое одеяло.

– На железе спать хреново. На этом прилёг, поспал, – объяснил он, поймав осуждающий взгляд Ядринцева. Ушёл к танку, запихивал исчезающее в люке одеяло. Ядринцев позавтракал с танкистами сгущёнкой и галетами. Чай пах дымом. Из костра летели искры, сыпались на рубаху, не прожигая ткань. Ядринцев осмотрел соседние улицы, укрытые за домами грузовики, солдат в белых халатах, вносящих в палатку хромированный бак. Посёлок был населён не исконными жителями, а временными постояльцами, готовыми сняться и исчезнуть, унося с собой матрасы и стёганые одеяла, кружки, ложки и чашки, мелкие, полезных в походе вещицы. Не осталось ни собак, ни кошек. Ядринцев подумал, если бы у деревьев были ноги, ушли бы и деревья.

У штаба косо стояли два джипа, будто ворвались на скорости. Из тяжёлого кунга тянулась антенна, по земле струились кабели, пропадая в кунге. Бэтээр с работающим двигателем мигал хвостовыми огнями. Мимо Ядринцева пробегал вчерашний офицер.

– Комбат вас не примет! Штурмуем Корнеевку! – он взбегал на ступени, и Ядринцев устремился за ним, мимо автоматчиков, по гудящему от голосов коридору прошёл к кабинету комбата.

Комната была битком. В табачном дыму теснились офицеры. Сипели рации. Комбат за столом гнулся над картой, жила на шее играла, в выпуклых цыганских глазах лопнул сосуд.

– «Клён»! «Клён»! Птичку подними, я слепой! Птичку, «Клён»!

На столе комбата светился экран, полный млечной мути. Перед экраном на карте стояла пепельница, бронзовая, протянутая за подаянием ладонь, набитая окурками. Головы офицеров тянулись к экрану, мешая Ядринцеву видеть. Каждый офицер кричал в свою рацию, создавая мешанину позывных, приказов, кодов, управляя боем в удалённом посёлке Корнеевка.

– Птичку, «Клён»! Я слепой!

Экран прояснился, забрезжили контуры. Размытые поля в белой перхоти. Лесополоса в мельканиях деревьев. Дорога, совершавшая крутой поворот, будто в испуге шарахнулась. Изображение текло, беспилотник с высоты шарил маленьким злобным оком, переливал изображение в цыганский, с лопнувшим сосудом, глаз комбата.

– «Клён», дай картинку!

Появились придорожные строения, планировка посёлка. Разрушенные дома казались горстками мусора. За посёлком открывалась пустошь, снова развалины, небольшой пустырь и высотка у въезда в посёлок. Высотка была одинокая, рябая, шероховатая от исцарапавших её снарядов.

– Вот он, опорник! Долбили, долбили, стоит! Вертушку вчера потеряли, стоит! – комбат покосился на Ядринцева, придвинулся к экрану, заслоняя млечный квадрат. Ядринцев понимал – рябая от снарядов высотка была опорным пунктом, который предстояло брать штурмом. К высотке, пропадая в утренней дымке, ушёл бэтээр с солдатами.

– «Клён»! «Клён»! Спускайся ниже! Дай картинку!

Дрон ушёл в сторону, снизился, вернулся к развалинам. Стали видны проломленные снарядами крыши, посечённые сады, упавшая на бок высоковольтная мачта. Среди рыхлых развалин, выделялся брусок бэтээра. Темнел кружечек башни. Солдаты шариками скатывались с брони. Их было восемь. Цепочкой, похожей на бусы, потянулись в развалинах. Ядринцев хотел угадать, где среди одинаковых бусин бежит солдат Николай с голубыми, как незабудки, глазами.

«Я с тобой! Я с тобой!» – шептал Ядринцев среди хрипов раций, командирских рыков. Комбат то ли умолял, то ли приказывал:

– «Клён»! «Клён»! Дай картинку!

Ядринцев видел, как змейкой текут солдаты, скапливаются, пережидают, снова бегут. Ядринцев искал среди восьмерых Николая, неразличимого среди серых теней.

«Я с тобой! Я с тобой!» – Ядринцев бежал вместе с ними, поправлял неловко надетую каску, слышал звяк автомата, спотыкался о кочку, цеплялся за сук сломанной яблони. – «Я с тобой! Я с тобой!»

Солдаты вышли на край развалин, скопились. Перед ними лежала пустошь. Её просматривали засевшие в высотке снайперы, пристреляли минометчики.

– «Клён»! Придержи их! По одному, по одному! Не оравой!

Команда не прошла. Солдаты выскакивали из развалин и тесной цепью бежали.

«Один, два, восемь…» – считал Ядринцев. Цепь пересекала экран, комбат матерился. На его шее играла чёрная жила.

«Я с тобой! Я с тобой!» – Ядринцев чувствовал беззащитность солдат, просторное небо, широкий луг, окуляры чужих прицелов, планку минометных труб. Солдаты бежали, стараясь пересечь открытое место.

– «Клён», «Клён»! Командуй!

На экране было видно, как вокруг бегущих встают косматые облачка, будто вырастают кусты. Слева, справа. Мерцанье, куст. Мерцанье, куст. Цепь распалась. Солдаты заметались, падали. Мерцанье, куст. Мерцанье, куст. Облачка казались лёгкими и беззвучными. На пустоши ревели взрывы, выли осколки. Солдаты шарахались, их глушило. Одни падали, поднимались, бежали, другие оставалось лежать. «Раз, два, три, четыре», – считал лежащих Ядринцев. Солдат Николай убегал от взрывов. Они гонялись за ним, он петлял, они настигали, осыпали землёй, окружали свистом и дымом. «Я с тобой! Я с тобой!» – молился Ядринцев. Он бежал рядом с Николаем, заслонял от осколков, толкал в сторону, когда мина впивалась рядом. Солдат Николай ослеп от огней, оглох от грома, бежал наугад. Хотел повернуть вспять, скрыться с пустоши. Дымы разрывов сносил ветер. Солдат бежал, окружённый духами, которые гнали его назад под защиту развалин, покров брони, огненный щит пулемётов.

– Эх, горе лохматое! – произнёс офицер с седыми висками и беспалой кистью, которой он хлопнул себя по лбу.

– «Клён», где заряд? Не вижу заряда! – комбат хрипел, вдыхал в рацию раскалённую злобу.

– У головного взрывчатка! – офицер ткнул беспалой рукой. Ядринцев видел, как бегущий солдат вернулся к убитому, поднял с земли тёмный пакет.

– Молодец, солдат! Сынок, спасибо! – комбат поклонился экрану. Ядринцев чувствовал ужас солдата. Ужас слепил и глушил. Солдат среди дыма и вспышек подбежал к убитому. Осколком пробило бронежилет, в дыре ещё булькали легкие. Солдат вырвал из рук мертвеца пакет и кинулся догонять остальных.

«Я с тобой! Я с тобой!» Солдат не слышал, бежал, сжимая чёрный пакет со взрывчаткой.

Четверо пересекли пустошь с плывущими дымами. Четверо остались лежать. Картинка на экране погасла, замелькали помехи, чересполосица темных линий.

– Глушат, суки! – беспалый дёрнул рукой, словно хотел сорвать заслонявшую экран шторку.

– «Клён»! Клён»! Ни хрена не вижу! Смени частоту!

Экран прояснился. Четверо достигли развалин, хоронясь в садах, пробирались к окраине, за которой открывался пустырь и вставала высотка. Яблони опустили ветки с плодами, скрывали солдат. В домах были распахнуты двери, от порогов тянулись ворохи растерзанного взрывами скарба.

Среди домов появились дымы. Они вырастали в разных местах селения. Сначала слабая искра, тёмный сгусток разрыва, медленное возрастание дыма. Казалось, сажают деревья, чёрные сады.

– Артиллерия. Батарея за высоткой и два танка зарыты, – беспалый офицер угадал в Ядринцеве несведущего новичка. – Третью группу пускаем!

Взрывы блуждали по селению, искали солдат. Летали обломки крыш, вырванные с корнем яблони. Солдаты нырнули в дом, затворились, не пускали взрывы. Дымы окружили дом, придвигались, стучали в дверь. Ядринцев знал неизбежность попадания, не молился, не шептал. Он не хотел в дом, куда неизбежно попадание. Оставил солдата, отдал его на растерзание взрыва. Взрыв, чувствуя беззащитность солдата, ухнул в дом. Искра, тёмные клубы, медленное растекание дыма. Дом горел. Спекались в огне разорванные взрывом солдаты. Штабисты молчали. Комбат давил в кулаке рацию, как давят яйцо, чтобы брызнул желток.

Ядринцев очнулся от гиблого бессилия. Искупил грех отступничества, веря в невозможное, стал молиться. Молил, чтобы солдат уцелел, показался из дыма, избежал смерти. В накуренной комнате, среди сокрушённых людей, подавленных смертью, он не верил в смерть. Вымаливал у смерти солдат, предлагал ей себя взамен. Бронзовая, утыканная окурками ладонь, была его дланью, протянутой к Богу за подаянием.

«Подай, Господи! Не позволь их убить. Если убиты, воскреси! – он плыл по тёмной реке, и на том берегу в тени кустов цвели дивные голубые незабудки. Они были божьи, говорили, что Бог существует, Бог видит Ядринцева и слышит его молитвы. – Воскреси, Господи! Воскреси!»

Он увидел, как из дыма показался солдат. Шёл, останавливался, снова шёл. Так несут тяжёлую ношу. Этой ношей был чёрный пакет со взрывчаткой. Солдат прижимал взрывчатку к груди. Автомат был заброшен за спину. Он шёл, шатаясь, вынося из огня самое дорогое, своё дитя, чёрный пакет со взрывчаткой.

– Сынок, молодец! Дай я тебя расцелую! – все гудели, жарко дышали, радостно матерились. Помогали солдату выносить из пожара взрывчатку. Ядринцев, совершив таинство воскрешения, изнемог. Своей молитвой он спас солдата, чтобы тот вышел из горящего дома, прижимая к груди взрывчатку, свою скорую смерть.

Экран трепетал, изображение дрожало. Солдат просвечивал сквозь воду. Он ступал по дну, а над ним сомкнулась вода. Он достиг последнего дома, за которым начинался пустырь, тянулась дорога и вставала нашпигованная пулемётами высотка.

Солдат укрывался за разрушенной стенкой, нашёл табуретку и сел, положил у ног чёрный пакет с противотанковыми минами. Стянул автомат, положил у ног. Достал сигарету и закурил. Он был без каски. Каску сорвало взрывом. Белёсые волосы ссыпались на лоб. Сияли голубые глаза. Он осматривал разрушенную стену, прогал, сквозь который побежит к высотке, темневший на земле пакет. Он курил, осторожно вынимал изо рта сигарету, стряхивал пепел. Смотрел на огонёк убывающей сигареты. В детстве отец сказал ему, если среди бела дня опуститься в колодец, то из тёмной глубины можно увидеть звёзды. Хватаясь за цепь, он спустился в колодец и увидел звёзды.

– Ну, сынок! Ну, чего ждёшь? Вперёд! – торопил комбат.

Солдат докурил сигарету, бережно погасил окурок, положил на землю рядом с автоматом. Цепко схватил тяжёлый пакет и поднялся.

«Коля, Коленька, мой сынок! На кого ты мамочку свою оставляешь!»

Он вздохнул, нырнул в прогал и побежал. Бежал через пустырь, под прицелами пулемётов, но пулемёты в проёмах окон молчали. Он бежал не прямо к подъезду, а по кривой, описывая дуги, словно уклонялся от очередей. Но пулемёты молчали. Он бежал, и казалось, его ведёт по кривым невидимый поводырь, приближая к подъезду, продлевая бег. Солдат вбежал в открытый подъезд и исчез. И все, кто был у экрана, молча смотрели на изрытую снарядами высотку, на ряды пустых окон с молчащими пулемётами. Половина дома беззвучно отломилась, стала сползать, словно жижа. Сползали этажи, открывались лишённые стен квартиры. Оползень стекал, превращаясь в пыльную дымящую груду. Вторая половина высотки накренилась и устояла, осыпая редкие камни.

– «Клён»! «Клён»! Атакуй! Атакуй, твою мать!

Ядринцев уходил из штаба, слыша, как хрипят рации, в которые не помещались команды. Подумал, что только что видел рождение русского святого.