РАЗМЫШЛЕНИЯ

Май 2001

1

«Если меня посадят когда-либо, и ты припрёшься на свидание (на тебя это похоже!), я откажусь с тобой встретиться. „У меня нет жены, – скажу я, – должно быть, какая-то проститутка. Гоните её!“»

(Э. В. Лимонов. «Анатомия героя», 1998 г.)

Проститутка – это желанная и, в некотором смысле, запретная женщина (общественный изгой или социально очень недоступная – одно и то же, собственно), обладание которой позволяет делать с ней что заблагорассудится, не считаясь с её интересами (потому что заплатил; хотя «оплата» может значить много совершенно разных вещей).

«Эдичка», ты ведь только «проституток» и любишь. Правда, каким-то волшебным образом, твои «проститутки» должны были быть только с тобой. Эпитеты, которыми ты награждал любимых, – «грязная моя пиздёнка», «грязная дырочка» – должны были подтверждать твою роль Спасителя. Как это у тебя: «Каждую надо одеть и обуть <..> Я работал Христом…»[165] Вообще-то как раз в стихах «выпрыгивают» все эти бессознательные, в творчестве люди «проговариваются». Ты презрительно относишься к этому слову, но само действо в тебе не изжито.

Ты называешь его по-взрослому, по-мужски – работа. Только вот для любимой у тебя нет взрослых слов. Для любимой, когда она рядом. И когда я швыряла в тебя твоими же книжками и кричала: «Ты обманул меня!», я как раз об этом и плакала. У тебя не нашлось для меня всех тех слов, которыми щедро «украшены» даже one night stand[166] в твоих рассказах и стихах. Недаром ты всё время просишь, чтобы тебе рассказывали. Ты занудный и «жадный» в жизни. Но какое-то время это и подтверждало твою принадлежность к миру слов.

Будто боясь растратить, как скупой на сундуке волшебных слов, ты берёг свои для… Для чего? Видимо, просто по скупости, жадности, боязни поделиться просто. Без гонорара. Так? И это неправда, что ты «считать не будешь!» – где это у тебя, в «Дневнике неудачника»? Ты всю жизнь только и делаешь, что подсчитываешь! Бухгалтер ты (а не Бродский![167]) и счетовод.

Тебе было жалко поделиться своими знаниями о Париже со мной. Ты сидел как крыса на мешке! Но ведь вспомни, что и тебе что-то раскрыли, когда ты прибыл покорять Париж. И когда тебе было 24 года – с тобою тоже делились своими знаньями тайных слов. Книгами, стихами… Ты же с осторожностью минёра рассказывал о тебе уже известном… Эх… Как будто есть в мире отношения, в которых не происходит постоянного взаимообмена?! Ты ещё вякни, что я, мол, тебе ничего не могла дать (Vlan![168]). С тебя станет…

Чужие же слова ты не уважаешь. Ты, как жлоб, можешь заявить в лицо рассказчику: «Я это уже написал!!!». Либо они должны исходить от кого-то, кто уже умер, или от изданного неимоверным тиражом. Чтобы «под стать тебе»! Впрочем, у самого у тебя нет таких тиражей, и не было. И тот факт, что ты подсчитываешь, сколько раз один и тот же роман был издан и ставишь цифру этого количества раз, как будто это другая книга, новое произведение! в свой мегаломанский список – смешон! Это детство в жопе у тебя играет.

Тем не менее, рядом с тобой ребята делали деньги, не забывая писать злобнейшие статьи в «Idiot»[169]. Тот же Бессон работал на заказ для написания даже рекламного ролика для Катрин Денёв. Я уж не говорю об аристократе почти, живущем в шик-аппартаментах на пляс де Вожж – Ж. Э. Аллье. Ты успевал прочесть по макулатурному роману (Картера[170], хотя бы) за вечер, но сам ты таких романов не писал. Таких, в плане оплаты. И когда тебе удавалось получить аванс в 8000 французских франков, это было для тебя большой победой. Или твоя публикация в «Плэйбое» (французском, разумеется) – ты получил 10 000 франков!

(Vlan!)

Что было меньше 2000 долларов на те времена… Если уж ты решил афишировать мои заработки, то не обессудь, брат-палка, как называла тебя Ленка-мочалка (она действительно так сейчас выглядит!), и получи обратно гранатку.

(Smash![171])

2

О ПОБЕГЕ, КОТОРЫЙ ТЫ НЕ СОВЕРШИШЬ

Август 2002

3

Бедное твоё послевоенное детство, в котором тебе недодали. Потому что не было. Как у всех после войны. Вы вообще – послевоенное поколение – ущербны в чём-то. С одной стороны – дети страны-победителя. С другой – где же награды наши, негодуете. И награда вам видится уже хотя бы в том, чтобы вас слушали. Да я же помню все эти твои «репетиции» речей передо мной! Перед всеми, кто приходил и был способен выносить эти монологи, не терпящие не то чтобы сомнений, вообще – каких-либо вставок! Прочитывая такое количество книг по-французски, пока я работала в кабаре по вечерам, ты не смог научиться этому французскому красноречию, которым обладали типы из «L'Idiot Inter.». И которыми ты восторгался! И как результат – к тебе пришла эта порочная идея – «непонятное для толпы красноречие помешает ей понять…» установку к действию. Но «цивилизация, которая отказывается от искусства ораторства, не хочет иметь дела ни с народными собраниями, ни с форумами!» (Ж. Ле Гофф). Она становится цивилизацией «shiting machines», как говорила твоя американская знакомая.

Потому что мой первый муж тоже – «Макаренко». Вам всё кажется, что вы знаете как. Просто потому, что вы старше. Поэтому вам и нужны маленькие плохие девочки (пусть и метр восемьдесят ростом!). Взрослость взаимоотношений – это для настоящих мужчин. Для вас – героев. «Героизм» заключается уже хотя бы в том, что ведь надо сколько-то «обучить» этих несмышлёных существ! В следующий раз, когда ты будешь этим заниматься, помни, что потом жаба будет давить: «Я столько дал этой стерве!»

(Bums!!!)

4

ЗАПИСКА САМОУБИЙЦЫ НАЦБОЛОВКИ

5

Но «плохость» девочек – плод вашей фантазии. Я никогда не отказывала тебе в праве наблюдателя (вовремя прочла и полюбила T. Capote). Но врать – это уже другое. Подтасовывать под нужную тебе фабулу, чтобы ты, как всегда, в белом, а остальные в… Какое детство, ей-богу! Чего же такого тебя в нём лишили, что ты никак не успокоишься, никак не удовлетворишь своего Эго?! Если ты caм вынужден писать, что ты герой, что ты ecrivain international[174], что ты великий русский писатель. Почему же никто не напишет про тебя этого?! Ха, глупости – тебе этого не надо! Ты – сам!

Отсюда и твоё негодование моими песнями, ведь их должен был написать ты! Странно, однако. Разве не «плохие» девочки вдохновляли тебя, а?

(Crash[175]!!!)

У меня получились песни! «Москва–993»… Ну да, ты упомянут там («на листовках»[176]) и я помню события октября, за которыми следила из Парижа со слезами… Но в этой песне ещё есть и Москва моей юности, когда «в ночи я гуляла по Калининскому», и как контраст – Москва 1993 года. И ночью уже не…

Про Ленина, вот. Но это не про тебя! Как бы тебе этого ни хотелось! И помню, как ты это высказывал («надеюсь, что это немного и про меня!» Какой ты, ей-богу!) Ты здесь, причём тем временем вышел фильм французский про пломбированный вагон, книга. Не помнишь, что ли?! И мы её оба читали, и фильм оба смотрели.

В этом и всё моё негодяйство! Как смела Я читать те же книги, что и ты?! Только ты должен был знать! А как раз оттуда и цитаты-факты. Уложенные мною в такой вот рассказ. И, в конце концов, Я прожила месяц в Цюрихе и ходила там – и представляла. Ты-то ведь по серьёзке в мавзолей ходил к Ильичу. А я его сделала весёлым Да-Даистом!

6

Сосудом тоже надо уметь быть! А то они в основном всё дырявые! Креативность слушателя заключается в том, как он реагирует. Можно оставаться пнём, а можно сопереживать и отдавать свою энергию. Тебе вообще-то, как человеку в основном сидящему за столом, – мало знакомо было это чувство до Москвы. И редкие твои публичные выступления в качестве поэта-писателя давали тебе тако-о-о-ое… Ты взахлёб мог рассказывать – вот уж где ты не скупердяйничал – о том, как тебя принимали!

Могу себе представить, какого ты себя ощущал впервые ведущим колонну и орущим лозунги, типа моего «Да, Смерть!». И страх, и невероятное ощущение своего бытия. Момента в бытии. В Истории. А песня опять же была вдохновлена… Виктором Гюго! Это ведь его строка в самом начале, так часто цитируемая мне моим добрым другом: слегка смешного, конечно, в силу своего возраста, но очень образованного человека при всей его скромности, остававшегося всегда порядочным, сердечным и во многом мне помогшем (его ты тоже, конечно, должен был унизить зачем-то!).

ДА, СМЕРТЬ!

У войны всегда грязные ладони, но у Победы длинные руки; у войны всегда грязные ладони, но у Победы длинные руки; у войны всегда…

Когда мы ехали из Саратова, города, где ты сейчас сидишь и где на вокзале стоит памятник Дзержинскому – любимому твоему персонажу, чей портрет многие годы висел над твоим письменным столом… Если можно так назвать доску, обтянутую зелёным сукном… Мы возвращались с концерта, на котором организаторы нас нае… хоть и говорили о нас, что такого Саратов лет триста не видел – короче, басист наш чуть не помирал на верхней полке поезда в Москву и долго потом вспоминал, что спасала его песня «ДА, СМЕРТЬ – ЭТО ПРОСТО ИНАЯ ЖИЗНЬ». И знаю, что не только его. Это пассаж в твоём мегаломанском духе…

(Smash!!!)

Опускаемся на землю… начинаем песни петь… Как там в «Лимонке» было – разрешите для началу…

А ля Эдуард Лимонов: «Пришла пьяная Медведева к Лимонову в бункер НБП[177]. Лимонов сидит перед печкой-буржуйкой в ватнике и коричневой заячьей треухе, листая книжку „заветы батьки Лимоныча“.

Медведева весом в 108 кг, в сапогах 45 размера, с беломориной в ярко-накрашенных губах и в красных трусах хрипло басит: „Ну что, мудак?!“ Серьёзный Лимонов, видя, что Медведева как всегда пытается оторвать его от великих дел для занятия сексом, качает головой: „Эх, ты! Всё туда же! Плохо ты заветы батьки Лимона выучила…“ – достаёт из кармана ватника револьвер. Недрогнувшей рукой… как скальпелем… рассечено то, что следует обнажить… Стреляет в Медведеву и возвращается к „заветам“. Через время подходит к трупу Медведевой и дулом пистолета приподнимает край трусов, разглядывая промежность Н. Медведевой. „Женщина и мужчина – абсолютно разные существа!“ – удивлённо говорит он вслух и почёсывает у себя в паху».

Лето 1998 года

7

Я хоть и была закомплексованной, как и многие подростки, но я жила в городе на Неве. И, идя по Невскому проспекту (я жила в десяти минутах на трамвае!), я всё-таки видела, какое произвожу впечатление на город. Мне не надо было его завоёвывать! Я уже по нему шла и всё! И так же в Москве! Я чувствовала себя в праве. И это, видимо, врождённое. А ты всё зубами вырывал всю жизнь. От этого в тебе столько остервенелости, когда ты теряешь. И я вовсе не хочу сказать этим, что мне безразличны успехи, победы, выигрыши в моей жизни. Просто надо проще как-то, видимо, всё принимать, сознавая, что всё – равно всё проходящее. Дзен такой. А твой дзен – это хорошо то, где хорош я. А если и отвратителен, всё равно хорош. Потому что до такой степени плох, что и хорош.

Друг мой Борис сказал как-то грустно (Господи, ещё в Америке!): «Ну ты-то знаешь, что всё равно все они банкроты!» И тебя имея в виду, к сожалению. Почему он так сказал?

ГИМН ЛИМОНЕРИИ

Следующую девочку тебе надо искать прямо в пионерлагере. Наверняка они скоро восстановятся, всё к тому идёт.

И в этом ты тоже не отличаешься от моего первого мужа! Я же тебе сама и рассказывала о том, как он ищет такую вот девочку, как я в 16 лет, и о том, как Борис советовал ему ехать в СССР в пионерскую организацию сразу же…

Умереть со смеху можно от некоторых мужчин после определённого возраста.

(Согласна-согласна, что и от женщин тоже!)

Умираю со смеху, Лимон! Тантризм, Кастанеда, погребальный обряд… и череп молотком пробили, чтоб[178]… Да-а-а-а. Как это говорят – эко тебя переколбасило! Помню-помню, с каким презрением и негодованием ты всё это воспринимал! Только, что это за гриб-пейот?! Это ж кактус, Лимонов! Да и вообще, в своей жизни ты ни разу не употреблял наркотик или галлюциноген для открытия, для выхода за. Для тебя это всё были средства исключительно узконаправленные – чтобы ебаться кайфовей.

«Доктор» Дугин немало, видно, приложил к твоему причастию. Но сознайся, и сама Россия располагает к созерцательности. Против которой ты хоть и предупреждаешь авторов «Лимонки» – никаких размышлений, голые цифры и факты сильнее, мол! – сам уходишь в эти дебри тяжкие для тебя. А здесь нельзя сопротивляться! Иначе говном по морде. Это как в медитации – раз попадаешь в круговорот, надо только расслабиться, «отпуститься» и тогда выйдешь в космос. (Можно сравнить так же с медитативной, монотонной, музыкой – только тогда её и сможешь исполнять, если отдашься, иначе… как сказал мой Серж, по морде и получишь.)

Ты умер во мне сейчас только – знаешь? Если читал действительно всех этих авторов – должен знать. Семь лет хранит женщина в себе мужчину, его семя (пусть и никогда неоплодотворенное). И вот конец! Правда, бывает, что как раз через семь лет наступает некий голод по тому, прежнему. Его надо суметь пережить и изжить. И я сумела. Ты помог. Так много для этого сделал.

(Vlan!!!)

«Ты заебал меня, проклятый старик!»

(Из неосуществлённого сценария, вдохновлённого поездкой в твой любимый Коктебель, который превратился в вульгарный курорт-помойку!)

Ты презирал моего французского мужа Тьерри Мариньяка за то, что тот многие годы помогал подруге-наркоманке. Книгу «Мескалин» французского автора ты тоже посмотрел как-то брезгливо. Когда я хотела поделиться о прочтённом у Берроуза – ты пресекал! «Я уже знаю, я читал!» Тебе казалось, что раз ты попробовал в своей жизни что-либо – интереса это уже для человечества не представляет. Все твои нацболы должны довольствоваться опытом «Батьки»?! Бедные мальчики… и девочки.

(это твоё виденье женского рода)

Сто самых красивых людей.

Это, конечно, в духе Америки, Беверли-Хиллз было. На улице, в саду, прилегающем к ресторану. А ресторан прилегал к театру кукол. И таким образом у меня в голове сразу образовалось очень много аллегорий. Ну, в основном насмешливых. Я сразу стала думать о Елене и тебе в семидесятые годы. Да и в 80-е вы всё так же продолжали соревноваться! Кто с кем покруче выебется! (в прямом смысле, разумеется. До какой степени вы низвели свои «божественные» когда-то узы! И это не потому, что она «на личико надела маску рыла»[179]! Это твоё же. И ты же в этом соучастник!). Правда, не могла не вспомнить и о спектакле театра Образцова «Необыкновенный концерт», который, конечно, был пародией. Ну и это мероприятие тоже сразу представлялось как пародия, и вы с Еленой. Здесь тоже уже есть свои beautiful people! Она, как и ты, торопится поскорее все свои мемуары зафиксировать. И все – под одной «крышей» – обложкой. Да, там и что-то про Дали и про Либерманов и про Ромена Гари и про тебя и ещё про «какого-то хуя с бугра!» (Только так и можно!). Записки несостоявшейся шкуры. И твоя книга – поспешная! Скорее, пока я тут сижу и есть время, всех описать (и обкакать!) – краткий справочник ёбаря. Извини, я уж не буду называть тебя дон Жуаном, как-то не с руки…

Лефортово 30/10/01

8

Эта твоя борода напоминает сразу многих – и дедушку Калинина, и, конечно, Чингисхана и даже Синявского. Но ты вроде моложе и дедушки и Синявского, а вот у Чингиса, наверное, борода была рыжей. А Хо Ши Мин был толстоват.

И руки твои, пальцы – кожа на них – очень постарели. Тонкая, сухая, плёнка на худых пальцах.

Наглости у тебя не убавилось. И это тебя, конечно, в тюрьме спасает.

Я как будто побывала на телевидении, на интервью. И этот твой вечный Третий глаз, в сторону косящий, ещё больше развился. Я помню это твоё парижское: «Я знаю, ты за мной наблюдаешь!» – испуганным зверьком и озлобленным говорилось это. А чем сам-то всю жизнь занимаешься, а? Только как-то уж безжалостно-подло.

(Crash!!!)

Видимо, в детстве на тебя произвела очень сильное впечатление картина (все детские/школьные учебники содержали её репродукцию), на которой Ильич с группой товарищей несёт бревно. Я только не помню, чтобы там были женщины – ни Инессы, ни Надежды Константиновны поблизости не видно. Если ты так вдохновлялся деяниями вождей, чего ты меня-то хотел засунуть в «толпу»?! Почему это Я должна была быть, как какие-то девочки-подростки, моющая твой подвал?! Ошизеть просто! В то же время, на пресс-конференцию ты меня не хотел взять. Дурак! Я была бы украшением и подтверждением твоего мужского начала, «мачизма»! Но ты же жадюга и трусишка – боишься, что у тебя заберут кусочек славы. Поэтому мне – мыть стены твоего подвала. Вот уж глупец так глупец! И подтверждаешь это своей последней тюремной книжонкой – я-то тебя жалела! Дурака, сидящего за этим непомытым стеклом кабинки для встреч переговоров. Мне и в голову не пришло, что я должна там тебе понарассказывать о своих победах и успехах. Я просто не понимаю, как это ты этого не понимаешь. Ты тупица какой-то бездушный. Я прямо вижу тебя над телом загибающегося от пули товарища: «Ну что ж, батенька, сильные только и побеждают в этом мире, вот посмотрите на меня, каков Я! Вечно молодой и ещё одна книга выходит, а вы… того-с… не успели, не смогли… Карма значит».

Иванов и позже Братерский восторженно говорят о лирике в тебе открывшейся. Такое впечатление, что они не читали ни твои стихи, ни ранние книги. А только бухгалтерскую твою писанину времён партийной работы. Но в основном так оно и есть. Люди ничего не помнят. И каждый раз писатель выступает, будто в первый раз.

Ты даже не помнишь, каких-то хороших мгновений там, у Жан Эдерн в замке, в Бретань. Как я собирала ракушки, и ты в коем-то веке говорил мне что-то симпатичное. И никакого гипса на мне не было!!! Как я вместе с прислугой Ж. Э. Аллье Луизой собирала ожерелье и до сих пор его храню. И необыкновенные впечатления тоже.

И при случае делюсь с людьми увиденным там и поразившим – эти шхуны-лодки в небольших огородах, сошедшие со службы, но хранящиеся. «Дори с!» – я даже написала песню о ней, о моряках-капитанах и рыбаках оттуда…

Ты-то за свою историю держишься руками-ногами! Ты сам её творишь! (Так ты думаешь во всяком случае.) А тебя открывают получается. И хорошо, если это открытие им самим нравится. А если нет – странные люди! – они тут же историю твою вспомнят. Причём так, как им это надо.

И даже начало нашего знакомства тебе необходимо оболгать.

(Vlan!!!)

Ты, бедный, в белых башмаках, привезённых тебе Еленой, в каких-то рваных ти-шорт, рассчитывающий исключительно на оплату за свои чтения и где! В квартирах каких-то полуюродивых евреев (Лекции! Ха-ха! О чём же – как ебать всяких юных американок и американцев…). И я вожу тебя на своей допотопной машине повсюду, показываю тебе, что могу, сама без денег, без работы – трачу на бензин, на какие-то кафе. На том же самом Венис Бич мы встретили моего знакомого американца – ставшего уличным музыкантом! Ты не хочешь помнить историй, мной тебе рассказанных. Потому что ты хочешь меня видеть только и исключительно монстром, с которым ты прожил тринадцать несчастливых лет! Несчастный же ты!

(Crash!!!)

…Наверное, я действительно была твоей самой большой любовью и болью, коль скоро ты так старательно вымарываешь всё из нашего прошлого! И твои девочки меня так смешат… Заменить меня очень сложно!

(Crash!!!)

Мы с тобой, кстати, как помню, говорили о Косинский, поляке по происхождению… Так вот выяснилось, что он оказался жуликом, профанатором и т. п. И ты у меня вызываешь такие же чувства! Какой-то жулик! Ты, всё подтасовавший! Взять хотя бы моё пение в Швейцарии, когда я чуть ли не каждый день посылала тебе письма с бархатными фиалками.

(Smash!!! Vlan!!! Crash!!!)

«Ну вы же знаете Эдик какой…» – сказала профессор-славист Ольга Матич[180] мне, объяснявшая, как за тебя не хотят ходатайствовать местные (уроды) интеллигенты. Где все эти алики жолковские[181], тебя изучавшие?! Как ты перед ними всегда уважительно к ним себя вёл и меня это просто «разрывало» – это чужие люди тебе, нам! Нашему роду, думала я! Но ты-то меня не учитывал! Вот и считай теперь! «Кто за меня молодой?..»[182] Они твой труп будут изучать и ещё воевать за то, кто имеет большее право на него!

«Вот… – как любит повторять Марья Васильевна Розанова[183]. – Вот. Ну, вы будьте снисходительны. Как умная женщина. И так и скажете на пресс-конференции, что вы ему прощаете, это он от злости и ревности…»

Безумная М. В. пришла с палкой и со старушкой – посмотреть на меня. Ну, я ей показала всё, что у меня есть, – книжки, компакты, кассеты, сборники, фото… Она совсем почти не изменилась, только ссутулилась как-то. И к тебе она неизменна – единственный, наверное, человек. Счастливая.

Почему ты не прекратишь терзать моё имя – у тебя столько девок (пусть на самом деле половина из них – это блеф). Ты видно счастлив, что всё сгорело у Мишеля Бидо[184]. И твои неотправленные 17 писем к Елене. Я ведь знаю, что ты их не выкинул.

Меня заставил всё выбросить в мусорный ящик… Пожалел уж свои-то пописульки: «…знала ли ты, что спасла тогда гомосексуалиста…» – помню начало одного… Я не смела, а ты этого никогда не понял и не оценил. Я не смела и в вашей переписке быть помехой – хотя, как любая нормальная (а уж тем более ненормальная по твоим описаниям) молодая женщина, мне это было крайне обидно. (Smash!!!)

В свои собеседники ты долгое время выбирал именно её. (Vlan!!!)

Когда я сетовала на это Борису (так вульгарно высмеянному тобой, а ведь благодаря ему я тебя и узнала – как поэта, во-первых, и влюбилась! И если бы не этот факт моего остервенелого желания быть с тобой – ничего бы вообще не произошло. Зачем ты (!) мне был нужен тогда? Какой-то идиот, повторяющий без конца «мерси», подъедающий с тарелок соусы. В Америке это не принято, не знаешь, что ли, поговорку любимого твоего Леонтьева К.: «Что идёт королям, не идёт быкам». Всему своё место и т. д. и т. п. Так Борис просто хохотал – как это Я не могу положить такому конец, как это Я не могу входить во время интервью… с какими-то пидрилами всех мастей! Ты что, ей-богу, забыл, за кого тебя принимали во Франции? Да стоит только посмотреть на твоё рыло первого года жизни там, Гастоном запечатлённое и прочими. Ты приехал и стал всем доказывать, что ПИДОР! И навязываться таким вот! Ненавижу того жуткого старца с ужасными зубами, которого ты обхаживал весь вечер на Новом Году. Моём первом, что ли, в Париже. Да нет, пожалуй на Рождестве… Все средства хороши для победы. Твоё мотто[185].

(Через год после свиданья. А перед ним снились всякие глупости, вроде – как ты лезешь ко мне под платье-юбку… Да уж, там залезешь! Даже если бы я захотела – ни-ни! Видимо, это навеяно книжкой Синявского о свидании с Марьей, в комнате свиданий.)

Надо писать письма всяким важным чинам! Требовать! Призывать общественность! Да? А я подумала – жаль, что я не проверила тебя, когда в последний раз летом 1995 года ты валялся у моих ног, кусая меня, хватая, гладя – одновременно! – рыдая и давясь… «Ну, давай, Эдвард! Give it a try! Mother fucker! Застрелись во имя любви! Ты же воешь, что нет больше жизни без меня! Вот и не живи».

Но похоже, ты говоришь это – воешь – каждую третью страницу своей книги «Просто добавь воды»!

(вариант)

Письмо товарищу И.В. Сталину

Уважаемый Иосиф Виссарионович!

ХхххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххХ.Х.ХХХХХ

ХхххххххххххххххххххххОтецхххххххххххххххххххххххНКВДххххххххххххххххххх.

Хххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххх!

Хххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххх! Ххххххххххххххххххххххххххххххххххх.!

Ххххххххххх Хххххххххххххх ХХХХХХХХХХХХ

ХХ/ХХ/ХХ х. Ххххххх

Письмо Ф.Э. Дзержинскому

Уважаемый Феликс Сигизмундович!

Сознавая всю вашу нелёгкую работу в борьбе с анти-ххххххххххххххххххххххххххххх, ххххххххххххххх. Ххххххххххххххххххх. Ххххххх.

Ххххххххххххххххххххххххххххххххххх, хххххххххххххххххххххххххххххххх, ХххххххХхххххххххххххххххххххххххххххххххх. Ххххххххххххххххххххххххххххххххххххххх. Хххххххххх! Ваш портрет многие годы украшал и взирал со стены прямо перед рабочим ххххххххххххххххх Хххххххххххххххх! Ххххххххххххххххххххх!

Х ХХХХХ Ххххх

9

Мне и в голову никогда не приходило желать выспаться с кем-то из «Идиота» – надо быть последним кретином! Такое придумать! (Shwakh!!!) Одноглазый Ж. Э. Аллье (в обосранных трусах! в Бретани на пляже), упитанный Бессон-очкарик, коротышка Наб, помощник Омар… С ними, что ли? Прожив со мной столько лет, ты видно свыкся с мыслью, что, если ты, похожий на лягушонка на своём фото в паспорт, – мой муж, то мне вообще не могут быть интересны мужчины другой внешности. Вот мой идеал? Ты забываешь только, что каких-то вещей можешь не «догонять»! Ради тебя я просто во многом себе отказывала – отказывала замечать красивых мужчин! Себе отказывала быть просто даже своего обычного роста – вечно сутулилась! (Vlan!!!) Потому что я хотела быть с тобой. Да-да! Вспомни, что ты мне ответил на моё просто мечтательное «вот бы поехать в Африку» – хочешь в Африку, едешь! Вот и надо было уехать от тебя!

Ко мне лично люди из «Идиота» относились крайне хорошо. Да и кинематографист Жоэль Серия – не я ли написала в конце концов ему синопсис сценария, не я ли снималась в его фильмах, не мне ли он говорил, какая я «щедрая» на экране. Но тебя при этом не было рядом и поэтому этого будто не было! Тебя это совершенно не интересовало!

Я не девушка с фигурой пловчихи. (Smash!!!) Ты просто близорукий. «Человеческая память устроена так, что она как прожектор выхватывает отдельные моменты, оставляя вокруг неодолимый мрак…» – А. А. Ахматова. К сожалению, в твоей памяти больше мрака в том, что связано со мной. Но это не мой «неуживчивый» характер! И т. к. это уже просто система, то я смею считать, что и других своих девушек/женщин/подруг и жён ты тоже видишь в выхваченном свете своего близорукого фонаря!

Моя «природная женская невнимательность» всё-таки позволила мне составить и твой литературный образ и он у меня получался всегда… более нормальный, что ли. Потому что из созданного тобой, совершенно непонятно – зачем ты со мной столько лет прожил? (Vlan!!!) Надоело ебать поставляемых Бородулиным американских коров? Даже своим родным ты сумел привить какую-то слепую нелюбовь ко мне. Но ведь именно благодаря мне ты вновь стал переписываться с ними, посылать им свои и наши, конечно, же (!), фото. Можно сказать, что я воссоединила тебя с семьёй тогда и даже настояла на том, что надо писать им. Тебе, правда, отец никогда не написал – а это, видимо, самое болезненное, чего ты и боялся. Ты всегда боишься попасться. То есть растратить себя, а потом вдруг бац – попался!

Зима 2002

Все глупости, написанные тобой в этих книженьках «воды», «мёртвых», «героических анатомий», говорят мне о том, что у тебя очень плохая память. Плохая в том смысле, что ты помнишь плохо/плохое/плохие – и ситуации, и людей в них. Ты думаешь – это драматичней, эффектней, мощней… обосрать всё и всех! Ты не добрый человек, Лимонов. Я не имею в виду ДОБРЕНЬКИЙ. И даже не то, что ты «проклял» меня, когда я уехала 11 июля 95 года. (И с чего это ты настаиваешь всюду и везде, что ты меня выгнал? Господь с тобой, опомнись, вообще, хоть на секунду!) Добрый – в смысле божий. Бога в тебе нет. Никакого. Ни буддийского, ни православного, ни Аллаха. Поэтому тебе не надо пробивать череп – оттуда всё равно ничего не вылетит.

Июль 2002

10

Вчера парень – барабанщик, Рома-Swans, (это nick от группы, на которой он помешан) – сказал в связи с какими-то впечатлениями: «В башке будто лимонка разорвалась!» Ну, разумеется, в моей башке что-то «кликнуло».

Да, собственно, у многих сразу выпрыгивает твоя… что? Ну, просто ты. Вот только у людей, занимающихся здесь рекламой, – это не происходит. Они будто в другой стране живут. Почему-то им не пришло в их башку задействовать тебя для рекламы этого паршивого одеколона «Adieu aux armes» с лимонкой на картинке и с розами вокруг шлема на каком-то придурке пацане. На модели. Они даже не задействовали автора романа «Прощай оружие!». Не то что тебя. То есть эти рекламщики лишают новое поколение истории. Ни Хемингуэя им не надо, ни сегодняшнего писателя с псевдонимом самого популярного оружия после Калашникова. Кто эти тупари, делающие рекламу?

УДАВ.РУ ПОСВЯЩАЕТСЯ

А вообще-то Стив был завербован Федералами во время зимней войны на Алтае, он быстро переквалифицировался в пиарщика. Уж так он сильно любил оральный секс с офицерьём и стрельбу по непуганым голубям!..

Большинство людей, читающих мою книгу «Ночная Певица», посмотрев содержание, сразу, первым делом, читают «DJ Limon». Эта зарисовка занимает две странички с четвертью в книге из… 301 страницы! Ты вот сам, как писатель, – не как нарцисс неувядающий! – счёл бы нормальным суждение о твоей книге по двум страничкам, а? Перестань бубнить, что ты самый главный в моей жизни навсегда! Это давно не так…

То, что ты называешь «Женщинами в счастье», происходит ведь не только потому, что это ТЫ осчастливил их. Сама женщина – дубина, по-твоему, что ли? Хотя, похоже. Ты поменял их много за последние годы… и ни одна не дотягивает до романа. До произведения больше чем в несколько страничек. Тебе они неинтересны не потому, что они, видимо, сами по себе не очень интересные люди (кроме «щёлок», как ещё их использовать?! выражаясь по-твойски), а потому, что тебе интересен только ты сам в истории. Разумеется, с большой буквы. И то, и другое.

Тебя используют уже. Уже немного как труп. Ты ведь на свободе всегда отвечал. Всегда рявкал в ответ. А сейчас ты, получается, не можешь и вот некий Цветков – слышала его на «Народном радио», ставил там моего «Ленина-Да-Да», видимо, твой ученик, потому что наглый и безапелляционный, – раскладывает по полочкам твою судьбу. Укладывает на полочки. То есть она уже, судьба и ты, некие окаменевшие идолища. Мёртвые камни, пусть и священные для кого-то…

Моё случайно как-то мелькнувшее в голове сравнение тебя с моим первым мужем всё-таки имеет смысл. Вы, люди, рождённые перед войной или во время и даже чуть после, советские люди долга. Ответственности и уверенности в том, что вы знаете, как надо, как должно быть. И поэтому спешащие всем об этом сказать. Поделиться. В случае чего – навязать. А то ведь не понимают! А вы-то знаете! Как же вам не знать?! И недоумевающие – как это вас не понимают? И как это не принимают ваши наставления за инструкцию к жизни, к действиям… Это неважно, что мой первый муж 1938 года рождения инструктировал меня в основном по вопросу траты денег или вот – как правильно выдавливать пасту зубную из тюбика, или как сворачивать шнур фена… Я ни на секунду не сомневаюсь, что ты тоже инструктируешь по всем этим вопросам свою маленькую крошечку, с толстым пятачком, Настю[186]. У вас это в крови – назидание. Поучение. Вот, например, если сравнивать с поколением моей мамы – она 1926 г. р. – то у неё другое. И род/пол здесь не так важен. У неё скорее вечное чувство долга, без вопросов. «Так надо» или «Я должна».

А вы отождествляете себя уже с народом-победителем. А победитель, как ты сам знаешь, имеет право. Победитель он и есть тот, кто обладает всеми правами. Тоже – без вопросов. Без пунктов и букв Закона. И в то же время – ты или вы, всячески хотите (в твоём случае хотел) быть законопослушными. Ведь взять твой парижский период жизни – это же самое законопослушное поведение! И налоги сам спешит заплатить. И исправно по всем счетам платит, и никому не должен, потому что никаких кредитов и не брал. Но с другой стороны – ты не потребитель. Такие, как ты, не способствуют экономическому развитию. Ты такой крепенький-бедненький. А это плохо. Потому что все должны спешить, рваться изо всех своих сил к благосостоянию и… потреблять, потреблять, потреблять! То есть зарабатывать и зарабатывать. Работать! Тьфу ты, чёрт! Это же твоё любимое слово! Дааааа. А что от твоей работы такому обществу? Ничего хорошего, получается. Ты ведь призываешь разрушать! На кой же чёрт работать? Абсурд какой-то. Ты какое общество хочешь возглавлять – разрушителей? Да и вообще – общество это что-то, связанное с некими незыблемыми ценностями. В этой стране, на нашей Родине, его всячески разрушали. И вот не прошло и десятка лет, как не осталось…

ПОЕДЕМ НА ВОЙНУ…

17 Июня 2002 г.

11

И в тебе есть это – все твои бабы виноваты! Они у тебя все – сучки, у которых безостановочная течка! И тебе тоже надо, чтобы были твои безумных размеров портреты, хорошо бы и скульптуру. Ты как Троцкий, обожавший позировать.

Да и сам вот ударился в колдовство! Язычество («Анатомия Героя»). И нас сглазил, точно! Ты, конечно, рыцарь, а я проститутка. (Smash!!! PLI!!!)

Как же ты, рыцарь, о своих «дамах сердца» говоришь? (Ну, ладно-ладно, боевые подруги, товарищ командир!) Сквозь все книги/рассказы ты пронёс это мерзопакостное слово, которым обозначал женское желание тебя, тебя ведь, да – СУБСТАНЦИЯ! Ты сам похож на субстанцию – рыбную, без рта, без глаз, без ушей и без сердца. С жабрами!

Да, всё-таки, видимо, веришь в магию слов до сих пор, если никогда не забудешь сказать о том, какая я нимфоманка, алкоголик, закончившийся творчески человек. Ты будто заклинания произносишь. Ну, так нет в тебе, видимо, магической силы. Ну, нет!

Мне звонят время от времени твои нацболы и признаются (скромно) в любви, спрашивают, где следующий концерт и ещё говорят (про тебя) – ну, вы не обращайте внимания… это он… так… от ревности! Ты должен был ввести специальный предмет в ваши занятия в бункере – как надо ненавидеть Медведеву!

В ночь на День десантника я почему-то думала (не зная о празднике) об офицерах. Серёгу обязательно бы взяли в Афганистан десантником.

И он бы там погиб.

Он, он – рыцарь! Он – Викинг. И с ним рядом, с его волей, а не с его безвольностью, как ты пишешь, нуждающейся в няньке! (Smash!!!) я обрела истинную себя и стала ему верной – боже! вот уже семь лет!!! – любимой, другом и соратником. И благодаря опыту из жизни с твоей тупостью я (МЫ) смогли пережить и ужас падения в бездну!

РОМАНС

/с переходом в trash-marching… Can you march?[187]/

Август 2002

12

Зима 2002

Ты ненавидишь музыку, потому что НЕ МОЖЕШЬ КОМАНДОВАТЬ! Потому что ни хуя в ней не понимаешь. У тебя сердце разрывается от тоски, когда ты слышишь какие-то романсы, что пел твой отец. Я их пела. Но ты не можешь позволить, чтобы ЭТО вот так вот было! Без твоего указа-приказа! ТАКОГО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ. Это – твоя музыкальная бездарность, отсутствие слуха, голоса, даже просто какого-то народного умения воспроизводить – КАРА БОГОВ, которых ты прогневал своими мерзостными газетными пописульками, бездарными какими-то прокламациями!

Fucking shit! Вспомнил бы про тех же Виктора Хара[188], хотя бы. Д'Аннунцио, Хлебникова и Маяковского. Эх Ты, бля…

И вспомни, как ненавидел ты всех этих с гитарами ещё с юности! Потому что они уводили основную публику на поэтических чтениях. Женщин. Девушек! А ты никогда не отличался необыкновенностью чтения, ни тембром голоса.

То, что ты сообщаешь обо мне, приблизительно то же самое, что и Никита Михалков о тебе, – неудачник, эмигрант, засунувший негру от несчастной любви. Твои ребята ему яйцами, а я… что?! Впрочем, многие думали, что это Сергей со мной избили тебя тогда… за твои пописки… в «Патологии Ненависти» («Анатомия героя»).

13

«Судьба Лимонова – это судьба художника, а не политика».

(Лев Пирогов. НГ EX LIBRIS 18/07/02)

Считаю необходимым напомнить, что, будучи до сих пор официальной женой Э. Савенко (Лимонова), я имела возможность довольно близко наблюдать за его деятельностью и разделять его жизнь с декабря 1982 г. по июль 1995 г. Лимонов, безусловно, уже составил распоряжение и завещание, в котором чётко указано, что его жену ни в коем случае нельзя допускать ни до каких его архивов. Но все его (и мои) дневники тех лет, хранящиеся в доме приятеля под Парижем, сгорели, и, как я могу теперь судить – Лимонов об этом нисколько не жалеет, т. к. это развязывает ему язык.

То что Лимонов художник, а не политик – будет очень неприятно услышать самому Лимонову. Диагноз Льва Пирогова категорически его не устроит. Он презирает все художества! Он крайне серьёзный человек, который надеялся быть надёжным налогоплательщиком Франции, чьим гражданином стал с необычайной гордостью, отметив этот факт автобиографии статьёй хвалы французской бюрократии. У него аккуратный почерк отца – офицера НКВД. Чем и кем он до сих пор невероятно гордится. И он ужасно переживал, что не отслужил в армии из-за близорукости. В юности он жил с еврейкой много старше себя, дабы приблизиться к миру литературы, а не остаться на сталелитейном заводе! (Выбиться в люди! Как говорили в провинции.) Он отбил жену у худужника Щапова опять же не без причины – кроме как любовь – она символизировала Москву: центр тогдашнего его мира. И когда он писал «Оду Армии» (в далёкие шестидесятые) – он не ёрничал. Тридцать издательств, отказавшие ему в публикации первой его книги, долгое время фигурировали в начале его автобиографий, как символ борьбы и несгибаемой воли к победе. Основной груз при переезде из Нью-Йорка в Париж пришёлся не на книжки, а на гантели. Свои книги он готов был публично придать огню. А вы хотите засунуть его в рамку из какого-нибудь постиндустриального материала, назвав художником… Он вам этого не простит!

Список перечисленных артистов и художников, относящихся каким-то боком к НБП [запрещённой в РФ – О. Д.], нуждается в корректировке. «Поп-механику» Курёхина, приезжавшую во Францию в начале 1990-х, Лимонов назвал детским садом и цирком. Более он музыки Курёхина не слышал. Егора Летова, представленного неким Женей Греховым пластинкой ещё в Париже, он просто на дух не переносил. Правда, выяснив позже, насколько популярна «Гражданская Оборона», тут же признал. Иван Трофимов («Запрещённые Барабанщики») появился в связи с Гапоновым Олегом и группой «Че Дэнс» – на их концерт он тоже не пошёл, но судил по их фото в газете «День»: на фоне свастики в палестинских платках (тогда они назывались по-другому).

Сергея Троицкого он принял в НБП в связи с передачей тем списков фэн-клуба группы «Коррозия металла» (не оповестившим об этом её участников!). Лимонову нужны были люди. Фанаты Летова, Курёхина. Люди «Африки» и «Коррозии металла», Ревякина и Бренера (если бы те у последнего были!). Какие угодно – люди. И желательно больше. А что они делают в плане творчества его не интересовало и даже раздражало. В любом случае, все должны были работать на партию. Витухновская[189], по-моему, пришла уже после своей судимости и ценилась просто как известное имя. Волюнтаризм Лимонова замечательно отслеживается в его быстрой «политической биографии». Всех неугодных он проворно выпихнул из истории, и газеты, и партстроительства (его термин). В этом собственно нет новизны – та же авторская диктатура прослеживается и в более художественных произведениях.

Удивительно, как он проговорился в 1986 г., назвав Бродского поэтом-бухгалтером. Это ведь о себе самом, судя по сегодняшним его канцелярским книгам. В этих жестах/книжках есть, конечно, нечто от инфантильного его возгласа: «А я первый! А я первый!» (по поводу выхода книги Е. Щаповой «Это я, Елена!»). Но вообще-то, седой этот мужчина действительно верит, что он первый. И правый!

Меня удивила маленькая деталь, так запомнившаяся ему – то, что я отмывала стену подвала – названного впоследствии бункером НБП – в резиновых перчатках. Розовых, он пишет. Из этого можно заключить, что люди должны были до крови ободрать себе руки (ну и жизни), во имя его, Лимонова, детища.

Сегодняшние молодые журналисты/писатели куда более осведомлены в истории оппозиционных (и террористических) движений всего мира, чем сам Лимонов в их возрасте. Его интерес к терроризму был художественным до 1989 года. А о своей банде («Мне нужна банда!»– перефразировал он моё перманентное сокрушение о том, что у меня нет группы и мне нужна рок-группа!) – он заговорил только уже в России. То есть в возрасте 50 лет. И она у него появилась (большая её часть сегодня более не принадлежит НБП и Лимонову). И его текст из «Это я, Эдичка!» – восторг по поводу командования парадом с мавзолея – в более скромных масштабах, конечно, но осуществлялся.

Он командовал колоннами молодых людей, скандировавших за ним, орущим в мегафон («Да, Смерть!», например – название моей песни о войне! Как бы это ни казалось вульгарно с моей стороны сейчас), идущим по центральным улицам Москвы, столице России, которую он когда-то уже «брал» штурмом… И вы хотите сказать, что это художественные акции? В качестве защиты, быть может, это и будет задействовано его адвокатом (С. Беляк[190] сам артист – записал CD), но у меня и сомнений нет, что Лимонов будет отстаивать своё право на публичное высказывание оппозиционных взглядов. Право на существование оппозиционных партий, не поставленных сверху! И он будет всей своей силой пытаться заставить вас если уж и не полюбить, то согласиться с тем, что он всерьёз, а не аллегорически и уж совсем не художественно. А «художества», имевшие место в его истории, ещё даже до НБП (выдвижение «Паука» в мэры Москвы! У того, правда, «сорвало башню» от такой акции и до сих пор не вернуло её на место!) – всё это нелишне. А отмечалось в его амбарных книгах знаком плюс. Ещё раз «засветиться в ящике» – этому ли не учили США!

Лимонов прекрасно знает, как на Западе «ассимилировали» (Л. Пирогов) экстремизм. Приручили! И «Секс Пистолз», и «битников-шестидесятников» – это всё из проходимого им в течение многих лет, сидя дома, за письменным столом.

И здесь этому уже есть реальный пример – «Идущие вместе».

Я всегда высказывалась о Лимонове щадяще. Будучи его женой – я считала это обязательным условием совместной жизни. Да и позже – я никогда не писала каких-либо опровержений. Хотя его «политбиография» стоит того. Пролистала его «Книгу воды», и, судя по тому, как он пишет в последнее время, это произведение очередная ревизия прошлого – «Просто добавь воды»! Опять же, судя по тому, как он говорит обо мне (наверное, не самом последнем человеке в его жизни, если он провёл со мной 13 лет и до сих пор не угомонится!) и в «Книге Мёртвых», и в «Анатомии героя», думаю, что и остальным «досталось» не меньше. Единственно в этом он, наверное, до сих пор художник – полюбите меня грязненького, со всеми моими потрохами-кишками-г… а хорошенького я и сам себя люблю…

Принадлежа к поколению детей войны и народа-победителя, Лимонов относится к тому числу людей, которые знают, как надо. Они нетерпимы и нетерпеливы, потому что со стороны (их опыт + некие знания, которые никому не дано оспаривать!), конечно, виднее! То, что он прекратил считать себя «художником», подтверждается и абсолютной незаинтересованностью (ещё в конце 1980-х) в издании сборника стихов «Русское», в том, чтобы писать для журнала «Давай-давай» или «Контркультура» («Я из этого возраста вырос!» – говорил он), где и сосредоточены были тогдашние радикалы, экстремисты и собственно его настоящие, наверное, поклонники/читатели. То есть его обращение к такому солидному, по тогдашним меркам, печатному органу, как «Советская Россия» уже о многом говорит. И демонстрирует его абсолютное отсутствие интереса к артистической и художественной (не говорю уж о музыкальной!) жизни СССР конца 1980-х годов. И разделяя мнение насчёт «культуры» как ругательного слова с ситуацианистами во главе с Ги Дебором – хотя ни имени, ни названия этого движения до 1985 года он не упоминал! – совершенно не согласился бы с тем же насчёт работы. Вся его писательская деятельность всегда называлась им работой. И это тоже очень свойственно поколению его людей – гордиться тем, что они «всю жисть работали!!!». Ведь даже поэтическое «быть от всех отличным» завершается тем, что это «сложная работа»! А слово «творчество» (тем более совместное и коллективное) он на дух не переносит.

Зачем он выставлял свою кандидатуру в Твери?! Вы что думаете – это были художественные акции? Да я помню низвергнутого ныне «батькой Лимоном» Тарасика, который и был инициатором выдвижения писателя! Он в бреду даже подсчитывал голоса, собранные в его поддержку (он ночевал тогда в нашей московской квартире). Я помню и своё позорное выступление в Твери с музыкантами «Х.З.» (в самой Твери его тоже не забыли, но Лимонов почему-то пишет, что я якобы была в тот момент изнасилована и избита! Что в общем-то является клеветой и подсудным делом!) Когда действительно на меня было совершено нападение, мой муж без зазрения совести самолично стал обзванивать российских журналистов, аккредитованных в Париже, чтобы они срочно напечатали об этом инциденте, который, якобы, совершён с целью его запугивания…

Как ни старался Лимонов быть исправным французом (взять его инициативу по уплате налогов, хотя бы!), даже хозяйка квартиры, в которой мы прожили многие годы, и чью престарелую мамашу он навещал, выплачивая наличными… оказалась жуликом. Его много лет просто наёбывали! Его точно так же наёбывали в «Советской России» Чикина, и так же не взяли в одного из главарей «Завтра», и он точно так же накололся на «КВНщиках» (Жариков, Архипов и хитрец Митрофанов) из ЛДПР. Баркашов, с которым он пытался сотрудничать, тоже не пошёл на «сближение» – сегодня люди РНЕ[191] его опять подставили, «впарив» пацанам из НБП некие полуломанные автоматы. Анпилов тоже был на стороне Лимонова временно. И уж совсем нелепо было рассчитывать на лояльность от «артиста художественного слова» А. Дугина.

«Подросток Савенко» из посёлка Салтовка вырос и хотел стать приличным и законопослушным человеком… Как его родители, видимо. Чересчур правильным. Но ему не дала этого сделать история, которая вовсе не собиралась скончаться, как ошибочно писал американец Фукуяма. И его Родина, к которой он на протяжении жизни испытал весь возможный спектр чувств! И вот этим он и опасен?! Так же, как и от хулиганов, государства всегда хотят избавиться и от слишком правильных-деятельных! (Он ведь предлагал свою «помощь» ФСБшникам, будучи верным сыном офицера НКВД!). «Не берут тебя люди в свои!» Хотя на самом деле Лимонов никогда и не хотел быть своим, то есть чьим-то, с кем-то, у кого-то. Да и все, с кем ему довелось сталкиваться в жизни уже политической, – это самодовольные люди одиночки. Выражаясь художественно, по Льву Пирогову, one-man show. Только они не назовут это представлением. Тем более, когда им грозит срок под пятнадцать лет… Алик Гинзбург умер в почти 66, Лимонов в почти 60 – сел. Вот это начало политбиографии!

Когда осенью прошлого года я встретилась с Лимоновым в Лефортово, его единственной просьбой была регистрация. Прописка. Может, его могли тогда освободить под подписку о невыезде, хотя, кроме адвоката, ни один человек об этом не хлопотал. И меня потрясает, что ни его издатели (делающие деньги на книгах, по которым ему и предъявят обвинения, и на книгах ещё даже не изданных, а опубликованных отрывками в «Лимонке»! Вот ещё один факт его «нехудожественности»! Непонятно только, зачем это сделали «лимоновцы»…), ни соратники не обеспечили ему хотя бы такой тыл. И он вынужден был обратиться ко мне, к «предателю» (иначе он людей не измеряет! Он мыслит исключительно в терминах войны и революции, пусть и в единственном числе. Мужского рода. То есть его, персональной). И то, что сегодня – год и три месяца с ареста – правозащитники и масс-медиа заговорили о нём и о нарушениях в отношении Э. Лимонова со стороны власти, наталкивает на мысль, что сама власть должна была сделать что-то – закон об экстремизме, иск по делу Сорокина с подачи пропрезидентской партии, суд над «протосовками» и кого ещё только не придумают, с кем «бороться»… – дабы отечественные «интелло» осознали, что вообще-то в нашей стране поговорка «от сумы и от тюрьмы не зарекайся», по всей видимости, состояние перманентное. К чему бы вы ни принадлежали – левым-правым, артистам или мегаломанам…

Июль 2002

14

Август 2002

От того, что ты как минимум раз сто пятьдесят повторил в романе «Укрощение тигра…», что у меня волосы цвета большевистского знамени (ещё ты постоянно говорил, что я большегрудая, обладательница большой стопы… удивительно, что, живя во Франции, пусть и средне говоря по-французски, ты даже не перенял от них правила хотя бы на одной странице не повторяться…), они вовсе не становились алей; для этого были просто нужны деньги, которые я и зарабатывала в «Chez Raspoutine» и тратила в парикмахерской по сто баксов за такое удовольствие. Устраивая там просто фееричные представления! Которых ты (con!) даже никогда не видел и на реальной сцене!

А от твоих повторов о «крошечной» Насте – она становится действительно крошечной какой-то хрюшкой для этажерки. А ты всё-таки хотел всегда – ещё даже с Салтовки мечтал! – принцессу! Красавицу! Необычную… Но ведь им надо «служить»! Поклоняться! Какой сумбур получается-то! Тебе надо, чтобы дома сидела да борщ варила со шкварками сейчас! А, ну да – на партработе ведь ждут десятки готовых отдать своё тело юных несмышлёных воробышков.

И вот – уже одно это название характеризует твои взаимоотношения с женщинами: УКРОЩАТЬ, УЧИТЬ, ВОСПИТЫВАТЬ, ВОЗИТЬСЯ, ЛЕЧИТЬ И, КОНЕЧНО ЖЕ, – НАСИЛОВАТЬ, КАК ЛЕГИОНЕР, КОТОРЫМ ТЫ – НАЦГЕРОЙ (КАКОЙ ТЕПЕРЬ НАЦИИ?) ТАК НИКОГДА И НЕ СТАЛ.

Хемингуэй считал, что достаточно провести три дня в окопе, чтобы писать роман о войне. Ж. Кокто – и того меньше. Высоцкий тоже не воевал, а признаётся фронтовиками. Твои же войны немножко как бы droll de guerre[192], странные. Ведь в действительности ты не ездил воевать. И югославы, тебя пригласившие (хорошее сочетание – пригласили на войну), вовсе не хотели, чтобы ты там воевал, ещё чего доброго, погиб! Им нужен был проводник к западному читателю, но с их стороны. Их человек, признанный на Западе. Они, конечно, просчитались. Потому что твоя репутация (то ты педераст, то ты коммунист, то ты просто блядун, то ты просоветский, когда СССР уже нет!) не могла тебе предоставить место на первых полосах… «Фигаро», скажем. Не давали тебе «передовиц»! Тебе давали только «Идиот» и я! И возмущаясь тем, что я написала песни о твоей войне, ты их просто не слышал, что ли, либо ты вообще не можешь воспринимать уже ничего. Особенно, что исходит от меня. Но я думала, когда писала их, воображая себя некой Валькирией над полем брани, славянской Плакальщицей, о людях уже вернувшихся с войны и что же им делать, ведь не все туда едут по своей воле или чтобы написать что-то, да ещё гонорар получить… И ещё – об Олеге Ермакове[193], афганце, написавшем рассказы о войне и о Жёлтой Горе… где он воевал как солдат, а не журналист.

LAST TANGO IN NEW YORK

Осень 2001

GENERATIONS

2001

15

Если ещё один раз мне позвонят и скажут, что хотели бы со мной встретиться, чтобы лучше войти в мой образ для исполнения МОЕЙ роли в каком-то сраном телефильме, я просто-напросто подам на тебя в суд за клевету (указав конкретные страницы в твоих мерзотных тюремных книжках… впрочем, мерзоты ты про меня наговорил и даже до тюряги! Кобель ссаный… неужели никто тебя не удовлетворил после меня!?) и приеду в Саратов свидетельствовать против тебя. Ты заебал меня, и ты отравляешь мне жизнь МОЮ. И мне насрать на то, что ты в тюрьме, и на то, что у тебя астма. Ты срёшь даже из тюрьмы на меня. Неблагодарное и неблагородное животное. Дерьмо ты. И как говорили в детстве – так тебе и надо!

21.10.02.

16

Какие вы, пидоры, все одинаковые – вы просто хуже баб, хуже сплетниц тивишных Толстой-Смирновой[194]. Не успела я уйти из Лефортова, как ты, не откладывая, бросился записывать, сколько у меня морщин и прочее. Ты просто дерьмо. Потому что, если бы я описала твою внешность, увиденную мной в тюрьме, да и то, что я видела на протяжении многих лет, – ты должен был бы просто застрелиться, урод. Я до сих пор тебя жалею, щажу. Я даже не «хвастаю» перед тобой, не рассказывая ничего о моих книгах, концертах, альбомах… Ты так этого и не понимаешь. Ты всё так же требуешь безоговорочной любви и признания. Я должна была бы написать книгу о тебе, якобы… Ничего я про тебя, о тебе, писать больше не буду. Ты выпал из моего пантеона и уж тем более из жизни. Низкий и узкий. Вот идёт твой год козла. Его изображение собираются отчеканить на российских монетах двухрублёвых. А на обороте – двуглавый орёл. Сатанисты! Это и к тебе относится. С наступающим, Козёл.

28.12.02