Жизнь умело заживляла раны гориллы, над которыми прежде поработала смерть. В глубине помертвевших орбит, под жесткими дугами бровей глаза вновь начинали всматриваться в мир. Горечь и недоверие упорно держались в душе животного. Он видел себя пленником каких-то подозрительных существ, чуть ли не себе подобных. По временам его лоб странно морщился: в голове мелькали образы забытых пейзажей, силуэты подруг… При приближении людей он ощетинивался, инстинктивно уклоняясь от смертельной опасности, которой можно ожидать от всякого существа.

Но присутствие одного человеческого существа ничуть его не тяготило – при появлении Гертона лесной житель поднимал свою тяжелую голову, и в зрачках его вспыхивал огонек. Он миролюбиво смотрел на это бледное лицо, на светлые волосы, на эти руки, утишавшие его боль и кормившие его. Несмотря на постоянные вспышки страха и недоверия, жесты Айронкестля от повторения становились привычными, и эта спасительная привычка внушала в его присутствии чувство безопасности. Горилла верила ему, и каждый жест этого человека действовал на животное успокоительно. Оно знало, что на свете жил кто-то, от кого оно ежедневно получало пищу, источник жизни. Постоянно возобновляясь, эти впечатления становились глубже, сознательнее. Между несходными духовными мирами происходило смутное взаимодействие.

Вскоре каждый приход Айронкестля стал восприниматься с радостью. В его присутствии животное, чувствуя себя в безопасности, подпускало к себе и других. Но как только приятное существо удалялось, горилла начинала ворчать…

Коренастых приручить оказалось невозможно. Необузданная вражда светилась в глубине их зрачков. Их непроницаемые лица или оставались странно неподвижными, или в них, как молния, сверкало убийственное отвращение. Они принимали уход и пищу без тени благодарности. Их недоверие сказывалось в бесконечных обнюхиваниях и ощупываниях, которым они подвергали всякую приносимую им пищу. Одна только Мюриэль, казалось, не возбуждала их ненависти. Они смотрели на нее неотрывно, и по временам какое-то загадочное выражение искривляло их отвисшие губы.

Чувствовалось, что они постоянно настороже. Глаза их впитывали в себя все образы, слух улавливал малейшее колебание.

После приключения со львами их бдительность еще более усилилась. Однажды утром Курам сказал:

– Их племя очень близко. Оно с ними говорит.

– Разве ты слышал голоса? – спросил Айронкестль.

– Нет, господин, не голоса, а знаки – на траве, на земле, на листьях и на воде…

– Откуда ты знаешь?

– Знаю, господин, потому что пучки травы были срезаны в определенной последовательности или же сплетены; потому что на земле проведены борозды, потому что листья подняты или сорваны так, как не делают животные, а на воде плавают искусно соединенные друг с другом ветки. Я все вижу, господин!

– А ты не знаешь, что это значит?

– Нет, господин! Я не знаю их знаков, но они думают только о том, как бы сделать нам зло. И те, кого мы взяли, становятся опасными для нас. Нужно их убить или пытать.

– Зачем их пытать?

– Чтобы они раскрыли свои тайны.

Айронкестль и его товарищи слушали с изумлением.

– Но что они могут сделать?

– Они могут помочь расставить для нас ловушки.

– Нужно только лучше следить за ними и связать их.

– Не знаю, господин. Даже связанные они сумеют помочь своим.

– А если их пытать, они заговорят?

– Может быть, и заговорят… Один из них явно не так отважен, как другие. Почему не попробовать? – простодушно спросил Курам. – А потом убьем их всех.

Белые господа ничего не ответили, сознавая огромную разницу двух мировоззрений.

– Следует прислушиваться к мнению Курама, – задумчиво вымолвил Айронкестль, когда их проводник замолчал и удалился прочь. – Это очень смышленый в своем роде человек.

– Несомненно! – процедил Гютри. – Но что же нам делать? Он посоветовал нам, в сущности, сделать единственно разумный выбор: пытать, а затем убить.

– О, вы не сделаете этого, Гютри! – с ужасом воскликнула Мюриэль.

– Нет, я этого не сделаю, но это следовало бы сделать хотя бы только ради вас, Мюриэль. Это дьявольские мерзавцы, готовые на всякое злодеяние, всего лишь преступный сброд, и вы можете быть уверены, что они-то не замедлили бы изжарить и скушать нас.

– Напрасная трата слов! Убивать их мы не станем, пытать тоже, – вмешался Айронкестль. – Кроме того, они и не смогли бы нам ничего рассказать… Как бы мы их поняли?

– Курам, возможно, понимает.

– Нет, он может только угадывать. А этого недостаточно.

– Вы правы, – сказал Филипп. – Мы их не убьем. Но что же с ними делать? Оставлять их здесь опасно.

– Ответ содержится в вашем же вопросе. Освободить их, что ли?

– А нельзя ли, соединив нашу хитрость с плутнями негров, перехитрить их?

Айронкестль поднял брови и пристально посмотрел на Филиппа.

– Если говорят земля и вода, трава и листья, разве нельзя исказить эти знаки?

– Об этом я и сам подумывал, – сказал Айронкестль. – Вероятно, это можно бы сделать. Притом ничего не стоит завязывать дикарям глаза во время перехода, или же обертывать тряпками голову. Ночью их можно держать в палатке.

– Хорошо бы еще заткнуть им глотку и уши.

– Им будет очень тяжело! – вздохнула Мюриэль.

– Это ненадолго. Курам утверждает, что они не покидают своего леса дальше чем на день пути. Ведь этот лес не бесконечен.

– Позовем Курама, – сказал сэр Джордж.

Курам молча выслушал план белых.

– Хорошо! – ответил он. – Курам будет зорко смотреть, и его товарищи тоже. Но хитрость Коренастых неисчерпаема. И всегда нужно опасаться побега. Вот что я только что нашел.

Он показал пучок фиговых листьев, связанных стебельками травы; у некоторых были оторваны края, другие продырявлены с поразительной симметрией.

– Один из пленников уронил этот знак у кустарника. И это явно неспроста. Почему бы их просто не убить? – вздыхал Курам, горестно вскидывая руки к лицу.

Надзор усилился. Весь день пленных держали с закрытыми лицами. Ночью в их палатке ставили стражу, а выпуская погулять, спутывали ноги. Но, невзирая на все предосторожности, они оставались предметом постоянного беспокойства.

Сквозь маску бесстрастия Айронкестль, Филипп и Мюриэль стали улавливать мелькавшее в глазах коварство, в легком содрогании рта или ресниц читать их ненависть и их упования. Когда дикарей лишили возможности шпионить в продолжение целого дня, они явно озлобились. Позы выражали скрытую угрозу, а самый несдержанный из них бормотал какие-то слова, в которых легко было угадать ругательства…

Но затем, казалось, они покорились своей участи. При свете костров, на биваке, они сидели неподвижно, погруженные в тайные думы.

– Ну, – спросил однажды вечером Филипп Курама, – они все еще говорят со своими?

– Говорят, – серьезно ответил Курам. – Они слушают и отвечают.

– Но каким образом?

– Они узнают все что можно в вое шакалов, леопардов, гиен, в крике ворон. А отвечают посредством земли.

– Но разве вы не стираете их знаков?

– Стираем, господин, но не все, так как мы не все знаем. Коренастые хитрее нас!

Была очаровательная ночь. Легкий ветерок дул с земли к озеру. Костры пылали ярким пламенем. Из чащи леса доносился ропот тайной, скрытой во тьме жизни. Филипп смотрел на созвездие Южного Креста, трепетно отражающееся в воде… На минуту рядом с ним очутилась Мюриэль. Окутанная красным светом и голубым сумраком, она скользнула, как видение. Филипп сладостно и по временам мучительно вдыхал ее присутствие; она пробуждала в нем все, что только может быть таинственного в сердце мужчины. Вскоре ночь стала такой волшебной, что Филипп почувствовал, что никогда ее не забудет.

– Нет ничего менее похожего на ночь в Турине, – сказал он. – И однако, эта ночь напоминает мне именно одну такую туринскую ночь, ночь на берегу Лауры, у замка Шамбор. Только та была, можно сказать, успокаивающая, а эта страшная.

– Почему страшная? – спросила Мюриэль.

– Здесь все ночи страшные. В этом – мрачное обаяние природы.

– Правда! – прошептала молодая девушка, содрогнувшись при воспоминании о кольцах пифона. – Но я думаю, мы еще пожалеем об этих ночах.

– Глубоко пожалеем! Здесь пред нами раскрылась новая жизнь! И какая могучая!

– Мы видели Начало, о котором говорит Библия.

Он склонил голову, зная, что ни одним словом нельзя оскорбить верований Мюриэль, впитанных ею от поколений веровавших женщин и мужчин. Как и Гертон, она жила двумя разными жизнями: в одной заключалась ее вера, никогда не затрагиваемая разумом, в другой – свершался земной жребий, и здесь она думала свободно, применяясь к обстоятельствам.

– А кроме того, – с некоторой робостью продолжал он, – здесь разлила свой пленительный ореол ваша красота. А большей сладости и быть не может! С вами, Мюриэль, мы всегда оставались в том мире, где господствуют люди… с вами наши палатки – человеческие жилища, наши вечерние огни – домашний очаг. Вы – символ самого прекрасного и радостного в человеке! Вы – наша лучшая надежда и предмет нежнейшей нашей заботы.

Она слушала его с любопытством и трепетным вниманием, чувствуя себя любимой. Но хотя сердце ее было смущено, девушка еще не знала, предпочла ли бы она Филиппа всем другим мужчинам, и потому осторожно выбирала слова.

– Не нужно преувеличивать, – сказала она. – Не такое уж я сокровище… И чаще всего я не утешение, а обуза.

– Я не преувеличиваю, Мюриэль. Даже если б вы не были столь прекрасной, и тогда было бы несравненной милостью видеть ваше личико в грубом мужском обществе так далеко от нашей светлой родины!

– Ну для одного вечера обо мне сказано довольно много, – прошептала она. – Лучше взгляните, как очаровательно дрожат звезды на ряби озера.

Она стала напевать:

– Я вижу себя маленькой девочкой, сидящей у озера, вечером, в родной стране, и кто-то около меня напевает эту песенку…

Вдруг она остановилась, обернулась, и оба увидели пробирающегося ползком мимо костров и бросившегося в озеро Коренастого.

– Это один из наших пленников! – воскликнул Филипп.

Курам, два негра и сэр Джордж уже бежали вдогонку. Они остановились, устремив глаза на водную равнину. Там копошились пресмыкающиеся, гады, рыбы, но ни одной человеческой фигуры не было видно.

– Лодки, скорее! – приказал Гертон.

В одну минуту разборные лодки были готовы, и два отряда, одетые в свои доспехи, двинулись по озеру. Но все поиски были напрасны: пленник или скрылся, или утонул.

Было непонятно, каким путем Коренастый бежал, так как он был связан, и палатка с пленными бдительно охранялась двумя часовыми.

– Видите, господин! – сказал Курам по возвращении лодок.

– Вижу, – печально ответил Айронкестль, – что ты был прав: этот Коренастый оказался хитрее нас.

– Не только он, господин. Его освободило их племя.

– Племя? – насмешливо воскликнул Гютри.

– Племя, господин. Оно доставило орудие, чтоб разрезать веревки… и, может быть, жгучую воду.

– Что это за жгучая вода? – спросил с тревогой Гертон.

– Это вода, которая выходит из земли, господин. Она жжет траву, деревья, шерсть и кожу. Если Коренастые налили этой воды в углубление какого-нибудь камня, она могла помочь пленному.

– Посмотрим!

Но пол палатки не обнаружил никаких следов какого-либо едкого вещества.

– Курам любит рассказывать басни! – проворчал Гютри.

– Если бы, – сказал сэр Джордж, – вот здесь обрывок веревки, явно обгорелый.

– Нет! – отрицательно покачал головой Гертон, продолжавший осматривать кусок веревки. – Это сожжено не огнем.

– Тогда почему же они так медлили воспользоваться этой проклятой жидкостью?

– Потому что жгучую воду нелегко достать, господин, – ответил Курам, слышавший вопрос. – Можно идти целые недели и даже месяцы – и не встретить ее.

– Напрасно мы не взяли с собой собак, – заметил Филипп.

– Тогда нужно было бы ждать, пока их доставят с Антильских островов или из Вера-Крус, а у нас не было времени.

– Выдрессируем шакалов, – полушутя-полусерьезно предложил Гютри.

– Я предпочел бы довериться горилле, – возразил Айронкестль. – Коренастых она прямо-таки не переваривает.

– Это правда, господин, – вмешался Курам. – Бессловесный человек – враг Коренастых.

– А ты считаешь, что его можно выдрессировать?

– Тебе можно, господин, но только одному тебе!

Гертон принялся за дрессировку гориллы. В первые дни, казалось, ни одна мысль не способна была пробить этот гранитный череп. Когда гориллу сводили с Коренастыми, ее охватывало сильное возбуждение, от которого она вся дрожала; расширившиеся зеленоватые глаза метали молнии и выражали свирепую ярость. Но несколько дней спустя что-то как бы вспыхнуло в сознании животного подобно внезапно распускающемуся тропическому цветку. А еще некоторое время спустя животное, казалось, окончательно поняло, что оно должно следить за пленными.

Оно садилось на корточки перед их палаткой, тщательно принюхивалось, осматривалось кругом. И вот однажды Курам подошел к сидящему у огня Гертону и сказал:

– Господин, бессловесный человек почуял Коренастых. Они близко.

– Все на местах?

– Да, господин. Но нападения нечего бояться.

– Так чего же еще?

– Не знаю. Нужно следить за припасами, за пленными и за землей.

– За землей? Почему?

– Коренастые знают пещеры, вырытые их предками.

Гертон понял, что хотел сказать негр, и, погрузившись в свои мысли, направился к горилле. Та была страшно возбуждена, прислушивалась и принюхивалась, шерсть на макушке ее черепа вздымалась.

– Ну как дела, Сильвиус?

Гертон приласкал животное. Сильвиус ответил неопределенным движением, намеком на ласку, и глухо зарычал.

– Ступай, Сильвиус!

Животное направилось к западному концу лагеря. Здесь его возбуждение достигло высшей степени и, присев на корточки, оно принялось рыть землю.

– Вы видите, господин, – сказал подошедший Курам. – Коренастые в земле.

– Так значит, наш лагерь расположен над пещерой?

– Да, господин.

Гертон оставался в нерешительности и тревоге. Курам лег, приложив ухо к земле.

– Они там! – сказал он.

Ворчание Сильвиуса, казалось, подтверждало эти слова.

Крик ужаса вдруг прорезал тьму. Кричала женщина, и этот крик заставил затрепетать Гертона.

– Это Мюриэль! – воскликнул он.

Он бросился к палатке молодой девушки… Карауливший ее черный страж неподвижно лежал на земле. Гертон поднял полотняный занавес, закрывавший вход, и направил внутрь свет электрического фонарика.

Мюриэль не было.