В продолжение трех дней путешественники готовились к пути. Сделав опыт над пойманной неграми антилопой, Айронкестль нашел, что немедленно произведенное прижигание уничтожает действие ядовитых стрел.

– Прекрасно! – сказал Гютри, присутствовавший при этом. – Теперь нужно проделать то же самое над одним из пленных.

– На это я не имею права, – возразил дядя.

– А для меня это обязанность, – заявил племянник. – Колебаться в выборе между сохранением жизни добрых малых или одного из этих бандитов – да это просто безумие!

Взяв стрелу, он направился к одному из пленников, содержавшихся в крепкой палатке. Это был самый кряжистый из всех дикарей: ширина его плеч достигала половины высоты роста. Круглые глаза устремились на гиганта со злобой и суеверным страхом. После минутного колебания Сидней уколол Коренастого в плечо. Тот съежился, лицо его выразило ненависть и презрение.

– Ну, дядя Гертон, грех я беру на себя, а вы будьте милосердным целителем!

Айронкестль живо прижег рану. В течение получаса никаких симптомов отравления не появилось.

– Ну вот видите, что я правильно поступил, – сказал колосс, вновь завладевая Коренастым. – Теперь мы уверены, что прижиганием можем спасти людей так же, как и животных.

Как и предсказывал Курам, нового нападения не последовало. Каждое утро экспедиция отправлялась к озеру. Водили двух верблюдов, покрытых попоной из толстого холста, предназначавшегося для ремонта палаток. Негры приносили корм для скота вдобавок к траве и молодым побегам, которые верблюды, ослы и козы щипали на просеке. Коренастые не появлялись и не подавали никаких знаков своего присутствия.

– Можно подумать, что они совсем ушли, – заметил Маранж на исходе четвертого дня, после того как долго прислушивался к окружающим шумам и легким шорохам и не уловил ничего подозрительного своим тонким, более изощренным, чем у шакала, слухом.

– Они уйдут только тогда, когда их принудят к этому, – возразил Курам. – Они всюду вокруг, но на таком расстоянии, чтобы их не могли ни услышать, ни почуять.

Пленники уже почти оправились от своих ран, кроме того, который был взят в первый вечер. Сохраняя бесстрастную позу, все время настороже, они не отвечали на знаки, с помощью которых Айронкестль и его товарищи пытались объясниться с ними. Неподвижные, точно каменные, лица казались столь тупыми, как морды гиппопотама или носорога. Но все же на их темных душах медленно сказывались два влияния: при виде Гютри их глаза расширялись от ярости, при взгляде на Мюриэль в них отражалось нечто сродни молитве.

– Нужно попытаться приручить их с помощью вас обоих, – сказал Гертон. Но этот план не понравился Маранжу: что-то во взгляде этих животных оскорбляло его чувство.

Произошло еще одно событие, к которому путешественники отнеслись с интересом: самец-горилла наконец пришел в себя. Он был до крайности слаб, его била лихорадка. Заметив присутствие людей, он обнаружил легкое волнение, по-видимому, испытав боязнь. Веки его задрожали, он сделал попытку поднять голову, но, чувствуя свое бессилие, смирился. Так как ему не делали никакого зла и так как привычка действует на животное куда сильнее, чем на человека, он быстро свыкся с их обществом и спокойно выносил визиты исследователей, если не считать нескольких приступов страха или отвращения. Приход же Айронкестля, лечившего и кормившего его, он встречал с удовольствием.

– Он, видимо, не столь необуздан, как эти скоты – Коренастые, – говорил естествоиспытатель. – Уж мы его приручим…

Наконец экспедиция тронулась в путь.

Дремучий лес не был непроходимым. Деревья, хотя зачастую и чудовищных размеров, в особенности баобабы и фиговые пальмы, редко образовывали чащу. Лес не изобиловал ни лианами, ни колючим кустарником.

– В этом лесу уютно, – заметил Сидней, шагавший во главе отряда вместе с сэром Джорджем и Курамом. – Удивляюсь, отчего здесь встречается мало людей.

– Не так уж мало! – возразил Фарнгем. – В первой полосе мы насчитали по меньшей мере три разновидности черных, что заставляет задуматься о существовании довольно многочисленных кланов. Кроме того, нас преследуют Коренастые, которыми тоже нельзя пренебрегать.

– Они-то и мешают другим племенам селиться дальше, – заметил Курам.

Хотя Фарнгем и Гютри оба воплощали тип англосаксонской расы, с примесью кельтской у американца, они были так же схожи между собой, как вода и огонь. У сэра Джорджа была такая же богатая внутренняя жизнь, как у Айронкестля, тогда как Сидней жил порывами. В часы опасности Фарнгем уходил в себя до такой степени, что казался безучастным или погруженным в грезы. Он гнал тогда всякое волнение в тайники подсознания, и на первом плане оставались лишь бдительность чувств и тонкий расчет чисто объективной мысли.

Гютри опасность, наоборот, сильно возбуждала, и во время боя его охватывало какое-то радостное безумие; это ощущение он очень любил, и оно мешало ему сохранять власть над своими решениями и управлять своими поступками.

Словом, Фарнгем был спокойно храбр, Гютри же – радостно храбр.

Так же, как характеры, были различны и их воззрения. Сидней, подобно тете Ревекке, охотно примешивал к своей вере спиритизм и оккультизм. Сэр Джордж всецело подчинялся обрядам английской церкви. И тот и другой допускали многообразие исповеданий, лишь бы они соблюдали основные заповеди Евангелия.

Два дня прошло без приключений. В молчаливом, глухом лесу только изредка пробегало какое-нибудь животное. Даже птиц не было слышно, кроме попугаев, время от времени испускавших резкий крик.

И ни одного человеческого следа… Фарнгем и Гютри стали думать, что Коренастые отстали. Даже Курам отказался от своих подозрений.

На третий день к полудню деревья расступились, образуя что-то вроде лесосаванны, в которой островки деревьев чередовались с покрытым травой пространством и пустынными местами.

Местность разделилась на два заметно отличающихся пояса: на востоке преобладала саванна; на западе продолжался лес, пересекаемый просеками. Исследователи держались на границе обоих поясов, желая выяснить преимущества того и другого. За опушкой леса по саванне пролегало болото, поросшее высоким папирусом, зонтики которого трепетали при слабом ветре, беспрестанно рождавшемся и умиравшем. Все кругом было влажно, хаотично, потрескавшаяся земля представляла убежища для пресмыкающихся. Гигантские кувшинки разбрасывали свои листья, подобные водоемам, опутанные водорослями, дающими приют болотным тварям; птицы, словно сделанные из берилла, плюща и серы, скрывались при приближении человека.

– Сделаем привал, позавтракаем, отдохнем, – предложил Гертон.

Пока слуги устраивали стан под баобабами, Мюриэль, сэр Джордж, Сидней и Филипп исследовали болотистые берега. Мюриэль остановилась у залива. Вокруг священных цветов водили легкие хороводы огромные бабочки, горящие словно огонь и подобные цветам жонкилля, и зеленовато-серые, огненно-красные и бирюзовые мушки; жаба величиной с крысу прыгнула в недвижную воду. Из воды показались мягкие, дряблые формы, раскрытые пасти, тут и там шарахались перепуганные черные рыбины – все говорило о чудовищной жизни.

Сказочное видение вывело Мюриэль из созерцательного транса. Более чем какое-либо из встреченных в тысячелетнем лесу существ представшее теперь пред ее глазами чудовище напоминало о жутком первобытном хаосе мира, о его темных силах. Это была длинная и толстая, как древесный ствол, змея с чешуйчатой шкурой. Туловище скользило с отвратительным проворством вслед за маленькой головкой со стеклянными глазами. Все, что ни есть отвратительного в дождевом черве, пиявке или гусенице, здесь было представлено в колоссальных масштабах… Змея остановилась. Нельзя было понять, видит ли она молодую девушку; ее глаза из блестящего камня не выражали ничего.

Дикое отвращение, зловещее головокружение сковали Мюриэль по рукам и ногам, и крик застыл у нее в горле. Страх перед могуществом этой гадины, вышедшей из низших областей жизни и казавшейся чудовищной нечистью, а также омерзение к ней были сильнее страха, испытываемого перед лютостью тигра или льва.

Явной угрозы здесь не было. Смутный инстинкт пифона еще не освоился с вертикальными формами – двуногими существами. Но ноги Мюриэль подкосились, она споткнулась о сухую ветвь, упала на колени и казалась меньше своего прежнего размера; возбужденный ее падением, пифон быстро скользнул, обвился огромным телом вокруг молодой девушки, и прелестное существо стало добычей гада… Она хотела было крикнуть, но страх сжимал горло; голова пифона поднялась над бледным лицом и прекрасными угасающими глазами; мускулы гигантского червя сдавливали кости, останавливали дыхание. Сознание меркло; смерть витала над ней; дух погружался во тьму…

Сэр Джордж и Филипп шагали вместе по краю болота. Травы, вода, тростник, кустарник – все кишело жизнью.

– Здесь страшная плодовитость, – заметил сэр Джордж, – взгляните-ка на насекомых.

– Насекомые – бич мира! – подхватил Филипп. – Эта противная мошкара… нет ни одного уголка, куда бы они ни проникли. Они всюду, все готовы уничтожить и пожрать. Да они нас съедят, сэр Джордж!

Не успел он произнести эти слова, как сэр Джордж, обогнувший островок папируса, испустил хриплый крик; глаза его расширились от страха.

– Какой ужас! – вскрикнул он.

В ту же секунду страх объял и Филиппа.

На узкой полоске земли, отвоеванной у воды, пифон продолжал обвивать Мюриэль, сжимая девушку своими страшными кольцами. Голова со сверкающими глазами склонилась на плечо бедняжки, страшные чары исходили от обволакивающей грации чудовища.

Филипп инстинктивно схватился за карабин, но сэр Джордж воскликнул:

– Револьвер и нож!

В один прыжок они были на мысу… Нельзя было угадать, видит ли их чудовище. Оно трепетало, извивалось, готовое немедля пожрать свою добычу. Сэр Джордж и Филипп одновременно выстрелили из револьверов, изрешетив голову животного, и принялись кромсать громадное тело. Тугие кольца подались и вскоре распались. Филипп освободил молодую девушку и опустил ее на траву. Она уже приходила в себя, растерянная улыбка блуждала на лице лесной нимфы.

– Не нужно ничего говорить моему отцу!

– Не скажем, – пообещал сэр Джордж.

Она поднялась, тихо смеясь; к радости жизни еще примешивались страх и отвращение.

– Такая смерть была бы слишком чудовищной… Вы мне вдвойне спасли жизнь!

Глаза ее упали на жуткий труп пифона, она, вздрогнув, отвратила взор.

Гютри тоже шел по берегу болота. Этот пугающий мир, неустанно претворяющий мертвую материю в живую, по-своему приводил его в восхищение. Насколько мог видеть глаз, простирались болотные растения, питаемые водой, и сказочная жизнь кишела на глубине.

– Если б всюду была вода и земля, вся планета стала бы живой, – пробурчал Гютри, – да для нее одной воды почти бы хватило… Одно Саргассовое море – этакая прорва! Я думал, нашему пароходу никогда не выбраться. И какой неведомый мир живет на глубине – все эти кашалоты, зоофиты, акулы и аргонавты! А животные дна морской бездны, скрывающиеся на глубине 5–10 тысяч метров! Поистине, если б, как говорит Библия, воды вверху и воды внизу наполняли пространство, – все пространство ожило бы. Великолепно и отвратительно!

Его разглагольствования были прерваны каким-то хрюканьем. Он только что достиг фантасмагорической бухты, заполненной растениями, кочками и твердой землей, в которой легко могли укрыться десятка два стад. Ярдах в ста вырисовывалось фантастическое животное вроде кабана: на длинных ногах, с огромной головой, толстой мордой с темным хоботком, усеянной бородавками, вооруженной выгнутыми клыками, острыми и массивными, с голой кожей и длинной гривой на спине.

«Клянусь старым Ником, это вепрь, и адски красивый в своем роде», – подумал молодой человек.

Хрюканье продолжалось. Тупое, свирепое и воинственное животное привыкло отступать лишь перед носорогом, слоном и львом. Но когда выхода не было, оно и с ними вступало в бой, и сколько львов пало в сумраке тысячелетнего леса под ударами искривленных клыков! Однако, всегда готовый принять бой, вепрь первым не нападает. Это бывает лишь в часы безумья, часы дикого упоения любовью, или когда животным овладевает бешенство, порождаемое страхом, или же для того, чтоб расчистить себе путь.

Этот красавчик испускал враждебное хрюканье, опасаясь нападения. Маленькие глазки меж пучков волос сверкали, покрытые бородавками щеки мелко дрожали.

– У нас как раз недостает провизии, – пробурчал Гютри.

Но он еще колебался, сказывалась привычка щадить хорошо сложенных животных. Этот самец в расцвете сил мог бы породить еще сотни грозных вепрей. А Гютри, как Теодор Рузвельт, ратовал за сохранение на долгие времена породистых животных, будь они красивы или чудовищны, если только они обладали большой силой, живостью и хитростью.

Пока он размышлял, второй вепрь выскочил из болота, и вслед за ним – еще десяток великолепных, страшных животных.

Охваченные беспокойством, все они издавали тревожное хрюканье и вдруг, разбежавшись, устремились на Гютри. Он отскочил влево, стадо промчалось, но бегущий первым самец слепо лез на него. Гютри не имел времени ни прицелиться, ни вытащить нож. Длинные клыки готовились его растерзать, когда страшный удар кулака со всего маху обрушился на голову животного за ушами. Вепрь покачнулся и отступил, издавая хриплый рев; глаза его метали искры… Сидней дико и весело хохотал, гордясь тем, что от его удара зашатался столь мощный зверь.

– Алло! Пора! Подходи! – кричал он.

Вепрь снова бросился на него, но янки отскочил, и его кулаки, как молотом, застучали по затылку, бокам и рылу зверя. Животное вертелось, извивалось, устремлялось вперед, задыхалось. Противники очутились у рва. Тогда Сидней внезапно схватил вепря за ногу и, толкая его в плечо, свалил в ил… Животное забилось, затем перевалилось на бок, вскочило и пошло на другую сторону. А Сидней в большем ликовании, чем Геркулес, победивший эриманфского кабана, кричал ему вслед:

– Дарую тебе пощаду, болотное чудище!