Мария сидела за партой с идеально прямой спиной, уставившись в конспект, но не видя ни строчки. Её щёки пылали таким ярким румянцем, что, казалось, вот-вот задымятся. В ушах звенел её же собственный голос, произносящий эти дурацкие, невозможные слова: «Трахать меня надо».

«Что я сказала? — панически металась мысль. — Боги, так грубо, так по-холопски… Он наверняка подумает, что я легкодоступная. Что я совсем не умею себя вести».

Она краем глаза, украдкой, скользнула взглядом по Роберту, сидящему через ряд. Он что-то чертил на полях, выглядел задумчивым и слегка помятым. Её сердце сжалось от странной смеси нежности и досады.

«Надо быть с ним нежнее. Но как? — размышляла она, бессознательно сжимая и разжимая потные ладони. — Я же так стараюсь. Готовлюсь быть хорошей женой, учу всё, что положено знатной даме… А он смотрит на ту… на эту Волкову, которая просто расстегнула пару пуговиц! Почему он на меня не обращает внимания? Может, мне снова… нет, ни за что. Это недостойно».

Она глубоко, неслышно вздохнула и прикусила нижнюю губу, чувствуя, как подступают предательские, жгучие от обиды слёзы. Всё было не так, как в романах. Всё было сложно, больно и очень-очень страшно.

На последней парте, откинувшись на спинку стула, сидел Греб. Его тяжёлый, недобрый взгляд был прикован не к преподавателю, а к затылку Роберта. Лицо Греба, обычно выражающее лишь скуку или презрение, сейчас было искажено напряжённой думой.

«Твою же мать, — стучало у него в висках. — Надо что-то делать. Срочно».

В голове стояла картина вчерашней ночи: его сестра, всегда такая собранная и железная, вся в слезах, с размазанной тушью. Она не говорила ничего внятного, только твердила, что всё пропало, что он её никогда не заметит, что она смешна. Элизабет, рыдающая в подушку⁈ Это был полный абсурд, конец света в отдельно взятой комнате.

«И сестра ушла на больничный… Весь вечер рыдала. Боится, что не сможет добиться его расположения, — его пальцы судорожно сжали край стола. — Надо что-то предпринять. Быстро и жёстко».

Его взгляд скользнул по Роберту, и в глазах Греба вспыхнула холодная, расчётливая злость. Он не был романтиком. Он был практиком. И если этот Дарквуд-Арканакс стал причиной слёз и унижения его семьи, то проблему нужно устранить.

«Вот же срань, — мысленно выругался он, намечая в голове первые контуры плана. — Надо с ним поговорить…»