Он взял рамку ещё раз, поднял к лицу, увидел как на стекле садится белая пыль метели, будто кто-то дует на него издалека, чтобы остудить, и улыбнулся губами, которых не видел никто. Он хотел сказать их имена, но имена пришли не словами, а теплом, и это тепло легло на язык и растворилось, не оставив звука, и от этого получилось правильнее, чем если бы он произнёс. Рука стала тяжелее, чем рамка, и тяжесть ушла вниз, как уходят в снег камни, когда весной их забывают на тропе; стекло звякнуло, но не разбилось, а просто отозвалось, и этот тихий звук оказался не холодным, а каким-то почти домашним, как звон ложки о чашку, в которой остывает чай.

Он откинулся в кресле, позволил спине найти то место, где дерево ещё держит, закрыл глаза и услышал, как в комнате стало больше воздуха, хотя окно закрыто — это дыхание уходило, и его место занимала тишина, и тишина была не пустотой, а плотной тканью, которая умеет накрывать, чтобы никто не мёрз. Внизу, у подъезда, коротко свистнули, но свист был далёким и не к нему, и три быстрых щелчка ответили свисту, и этот ответ пришёл уже сквозь снег, и снег взял его и унес в сторону, где дома ещё держатся за землю. Он подумал, что успел, и в этом «успел» было не «победил», а «дошёл», и это было честнее победы, потому что победа любит шум, а дорога любит тишину.

Рука соскользнула с подлокотника, нашла край стола, погладила дерево, как гладят старого пса, который понял всё раньше тебя, и отпустила. Сердце, которое так долго работало упрямо и ровно, замедлило шаг, и каждый следующий удар становился длиннее предыдущего, как шаги человека, который наконец видит дом и может идти не спеша. Когда ударов не осталось, метель сделала то, что умеет лучше всего: закрыла улицу белой стеной, чтобы шум города не потревожил того, кто выбрал сидеть тихо, и в этой белизне было столько мира, сколько помещается между двумя вдохами — один был когда-то в начале, второй случился сейчас.

За окном слепые щёлчки долго ещё шли по двору, проверяя пространство, как пальцы слепца проверяют книгу Брайля, но в этой комнате они не звучали; здесь, среди стола, рамки и куклы, тишина держала пост лучше любой охраны, и держала до тех пор, пока снег, незаметно для всех, не принял на себя роль покрывала и не сделал то, что всегда делает зима, когда хочет быть доброй.