Статья завершалась призывом к населению: «Кто когда-либо видел подобную татуировку? Сведения, способствующие расследованию, принимаются в Квестуре или любом другом отделении полиции». Ниже были указаны несколько телефонных номеров.

Задумчиво отодвинув газету в сторону, кардинал взял следующую из стопки, которую принёс ему Дзерва.

— Все публикации выдержаны в одном ключе, Ваше Высокопреосвященство, — пояснил тот, оставшись стоять перед письменным столом. — Очевидно, полиция зашла в тупик.

Кардинал Фойгт пробежал глазами ещё две первых полосы, после чего с него было довольно. Он повернулся к заместителю. Свет настольной лампы отражался в толстых стёклах очков молодого польского священника, превращая его глаза в два непроницаемых белых диска.

— Вы когда-нибудь где-нибудь видели этот знак, монсеньор?

Дзерва покачал головой.

— Нет, Ваше Высокопреосвященство. Рыбу как опознавательный символ ранней Церкви — разумеется. Но рыбу на… горе? Над которой светит солнце? Что это за символ?

Кардинал Фойгт и сам не знал. Однако то смутное, тяжёлое чувство, что поселилось в нём после утреннего визита Бертони, теперь обрело пугающую определённость.

Что-то надвигается.

— Монсеньор Дзерва, — произнёс он ровным, не терпящим возражений тоном, — передайте монсеньору Бертони: ему следует немедленно сделать копию письма, полученного сегодня утром. Оригинал — отправить в полицейское управление без промедления. Затем пусть явится ко мне с копией.

Он подождал, пока молодой священник не вышел из комнаты.

Затем кардинал Фойгт сделал два телефонных звонка.

Первый — личному секретарю папы, которого он попросил о немедленной аудиенции у Святого Отца.

Второй звонок был адресован монастырю на склонах Этны, на Сицилии — и одному человеку там, который по всей справедливости должен был отбывать пожизненное заключение в тюрьме.

ГЛАВА 06.

Центр Рима.

Варотто с трудом пробирался сквозь плотный поток машин. Часы показывали без двадцати девять.

Четверть часа назад он сорвался с места — сразу после звонка. На Виа Мачинги Строцци, в самом южном районе Рима, обнаружили ещё одно тело. Ехать на место преступления нет смысла, коротко и сухо сообщил коллега Франческо Тиссоне: криминалисты уже закончили. Лучше пусть поторопится в управление — дело принимает всё более странный оборот.

Дождь лил стеной. Мокрая дорога и тусклый свет фонарей превращали езду в настоящую пытку. Варотто приоткрыл окно наполовину, надеясь, что свежий воздух разгонит свинцовую усталость, но тут же поднял стекло обратно: порывистый ветер швырял ему в лицо пригоршни ледяных капель.

Удивлённое лицо молодого Луччиани, когда он спросил того, не из Шаххата ли темнокожая жертва…

Впрочем, никакого ясновидения тут не было. В воскресенье вечером он дотошно изучал станции Крёстного пути и наткнулся на то, что Кирена — старое название нынешнего Шаххата. Значит, преступник — или преступники — действительно потрудились разыскать для этой сцены человека именно из того города.

Сколько ливийцев в Риме могут быть родом из Шаххата? Наверняка единицы — и их ещё нужно было выследить.

Следовательно, «пятая остановка» готовилась заблаговременно. Ещё одно свидетельство того, что за всем этим стоит целая организация.

Он вспомнил слова Тиссоне. Дело принимает всё более странный оборот. Что он имел в виду? Как вообще можно превзойти то, что Варотто видел несколько часов назад в лесу?

Он провёл ладонью по глазам. Если не остановлюсь — засну за рулём. Хватило бы пятнадцати минут. Его взгляд напряжённо шарил по обочине, пока сквозь пелену дождя не проступил указатель, ведущий к супермаркету. С облегчением он щёлкнул рычажком поворотника.

Подземная парковка оказалась идеальным укрытием. Варотто загнал BMW на самое дальнее от лифта место и заглушил двигатель. Взял связку ключей с консоли, скрестил руки на руле и уложил на них голову.

Этот приём ему когда-то показал коллега. Чем глубже погружаешься в сон, тем сильнее расслабляются мышцы. Рано или поздно ключи выскальзывают из пальцев и со звоном падают на пол. Варотто уже не раз прибегал к этой нехитрой уловке, и она неизменно срабатывала.

Он закрыл глаза, благодарный за эту крохотную передышку. Окружающий мир постепенно утрачивал значение, и он прислушивался к собственному дыханию — оно звучало всё отчётливее. Но вместо того чтобы замедлиться, каждый вдох давался всё тяжелее — словно лёгкие ненасытно, неустанно требовали воздуха.

И вдруг рядом послышался стон.

В замешательстве он открыл глаза. Вокруг царила тьма — абсолютная, непроглядная чернота. Однако справа от него, словно высвеченное неведомым источником света, отчётливо проступало женское тело. Длинные смоляные волосы. Неземная красота.

Франческа. Его Франческа.

Он улыбнулся. Он не знал другого человека, который так безоглядно любил бы жизнь, так непоколебимо верил бы в лучшее — в любой ситуации, даже самой отчаянной. Даже мёртвая, она излучала кротость и нежность…

Мёртвая? С чего я взял, что она мертва? Ведь только что она стонала.

Он склонился над ней, прижал ухо к груди. Тишина. Он торопливо схватил её за плечи, тряс, снова и снова звал по имени. Но она лишь безвольно обвисала в его руках.

Звон.

Он встрепенулся — и уставился на приборную панель BMW. Протёр глаза, огляделся, всё ещё не вынырнув из вязкого, дурного сна. На футлярах от компакт-дисков, втиснутых в отсек у рычага переключения передач, лежала его связка ключей.

Сон. Опять один из этих проклятых снов.

Он откинулся на спинку сиденья. Провёл тыльной стороной ладони по лбу — рука оказалась мокрой. Повернул ключ зажигания и бросил взгляд на дисплей магнитолы. 9:20.

Пятнадцать минут сна — и ощущение, будто его пропустили через жернова. Как почти каждое утро, когда он просыпался в мокрой от пота постели — иногда с криком, иногда рывком садясь в темноте.

Так продолжалось уже девять месяцев. Он почти потерял надежду, что когда-нибудь станет легче, что затянутся раны, выжженные в его душе тем роковым днём десять месяцев назад.

Измотанный, он прикрыл глаза, и картины снова поплыли перед ним — неумолимые, как кадры кинохроники.

Франческа. Деревня его родителей, рождественские каникулы. Прогулка с его прекрасной, единственной женой.

Смеясь и крепко обнявшись, они бредут по узкой тропинке между полями. То и дело останавливаются, целуются, нежно касаются друг друга кончиками носов, заглядывают в глаза. Опьянённые счастьем, они не замечают, как небо затягивается грозовыми тучами, — пока на лица не падают первые тяжёлые капли.

Они бегут, взявшись за руки, но всё равно хохочут — промокнуть им не страшно.

За полем проступает силуэт полуразрушенного дома. Они лишь переглядываются — слова не нужны. Стены ещё стоят, на прогнивших балках кое-где уцелела черепица, но дождь, набирающий силу с каждой секундой, хлещет сквозь прорехи в крыше.

Франческа радостно вскрикивает, заметив на полу открытый люк. Вниз ведёт лестница — ветхая, но на вид более или менее надёжная. Он колеблется — слишком опасно, — но Франческа уже внизу.

— Иди же, — зовёт она. — Здесь сухо. Иди и посмотри, что я для тебя приготовила, мой любимый.

Он спускается. Подвал невелик — голые стены без штукатурки, неровный земляной пол. Пахнет сырой землёй, чем-то первозданным.

В тусклом свете, сочащемся через люк, он видит Франческу: она прислонилась к песчаной стене, у её ног — груда мокрой одежды. Обнажённая. Прекрасная.

Песок осыпался со стены на её белые плечи, и Франческа медленно, не отрывая от него взгляда, втирает его в свою маленькую грудь, оставляя на коже тёмные полосы. Он чувствует, как желание вспыхивает внизу живота — горячее, почти лишающее рассудка.

Он подходит к ней. Они целуются. Но ей мало — она мягко увлекает его на землю, стремительно оказывается сверху и начинает двигаться, покачиваясь, стонет, когда он входит в неё. Неуловимо нежное создание мгновенно обращается в страстную, ненасытную женщину, кричащую от наслаждения.

Они забывают, где находятся, растворяясь друг в друге без остатка.

До тех пор, пока чудовищный удар грома не сотрясает стены.

Почти в тот же миг над ними разверзается ад: потолок обрушивается лавиной пыли и обломков, и мир гаснет.

Когда он приходит в себя, вокруг кромешная тьма. Дышать почти невозможно. Он не может пошевелиться — всё тело пронзает болью, грудь сдавлена неподъёмной тяжестью. Что-то щекочет лицо.

Ему требуется мучительно долго, чтобы понять: это волосы его жены.

Он шепчет её имя. Зовёт громче. Ещё громче. Отчаяннее. Пытается высвободить руку — тщетно.

Проходит целая вечность, прежде чем он заставляет себя признать: Франческа мертва. Целая вечность, пока их наконец находят.

Двадцать четыре часа он лежит погребённый под руинами старого дома. Двадцать четыре часа его мёртвая обнажённая жена покоится на нём. Двадцать четыре часа, за которые он теряет веру в Бога.

Варотто рывком открыл глаза. По щекам тянулись влажные дорожки. Он резко замотал головой, стряхивая страшные образы, словно налипшую паутину. Через несколько минут он уже бежал к лифту — купить наверху, в супермаркете, сэндвич. А четверть часа спустя снова влился в плотный поток машин.

Мысли его неотвратимо вернулись к убийствам.

ГЛАВА 07.

Ватикан. Апостольский дворец

Его Святейшество папа Александр IX долго и молча, с озабоченным лицом смотрел на префекта Конгрегации по вопросам вероучения — как это нередко случалось при их встречах.

Четыре года назад тогдашний кардинал-префект Конгрегации по делам епископов Массимо Фердоне вышел победителем из самого памятного конклава в истории Церкви. Возглавив её под именем Александра IX, он принял руководство институтом, который десятилетиями балансировал на краю пропасти из-за деятельности тайного братства.

Новый понтифик был вынужден отстранить от должностей сотни членов секты — некоторые из них проникли на самые высокие уровни Римской курии, — а многих и вовсе отлучить от Церкви. И хотя ему удалось при помощи горстки преданных людей скрыть наиболее чудовищные факты, антиклерикальные СМИ всё же ухватились за случай и на основании того немногого, что просочилось наружу, разожгли настоящую травлю, вызвавшую волну отступничества от веры.

Тяжкое бремя принял на себя этот Папа — и бремя оставило на нём свой след.

Кардинал Зигфрид Фойгт стал его ближайшим доверенным лицом в те трудные годы. И это несмотря на то, что сам он был немцем — как и основатель, и последующие руководители того братства.

В минуты, подобные этой, когда Церковь, казалось, вновь настигало её проклятое прошлое, Фойгт испытывал бесконечную жалость к усталому старику в белом папском облачении.

— Вы полагаете, он готов к этому заданию? — нарушил наконец тишину Святой Отец. Голос его дрожал.

Кардинал Фойгт пожал плечами:

— Не знаю, Ваше Святейшество, я ещё не говорил с ним лично. Он живёт в монастыре уже четыре года и за всё это время ни разу не переступал его порога. Как заверил меня настоятель, никто из братии не подозревает, кто на самом деле этот человек, нарёкший себя Маттиасом.

Фойгт помолчал мгновение, собираясь с мыслями.

— Он ведёт крайне замкнутую, благочестивую жизнь и целиком посвятил себя изучению тёмных братств, тайных обществ и лож. Его познания в этой области к настоящему времени должны быть поистине исключительны. Сегодня же я вылечу на Сицилию, чтобы лично убедиться, достаточно ли он окреп духом и можно ли идти на этот риск.

Он сделал паузу и тяжело вздохнул.

— Но, по существу, ни у нас, ни у него нет выбора. Вы помните условия: итальянское правосудие вправе привлекать его в качестве консультанта всякий раз, когда речь идёт о раскрытии преступлений, за которыми может стоять религиозная организация.

Слегка потускневшие глаза папы вспыхнули тревогой.

— Вы полагаете, это именно тот случай? Нам есть о чём беспокоиться, кардинал?.. После того кошмара четыре года назад…

— Надеюсь, что нет, Ваше Святейшество. Но позвольте мне сначала поговорить с ним. Вечером я вернусь и доложу.

Святой Отец кивнул — скорбно, тяжело — и осенил кардинала-префекта крестным знамением.

Покинув Апостольский дворец, Фойгт решил, невзирая на непогоду, пройтись по Ватиканским садам. Ему нужен был воздух.

Последний час с неумолимой силой воскресил в его памяти страшные события четырёхлетней давности, и он снова видел себя — сидящим в кабинете епископа Корсетти перед стопкой пожелтевших дневников.

ГЛАВА 08.

Рим. Квестура, виа Сан-Витале, 15.

— Что за таинственность, Франческо? Почему ты не сказал мне по телефону, что за новое дело?

Франческо Тиссоне оторвался от монитора.

Как же он невероятно устал, — мелькнула мысль при виде начальника, стремительно пересекавшего кабинет. Тиссоне молча указал на стул для посетителей, стоявший перпендикулярно к столу.

— Сначала буонджорно, Даниэле.

— Буонджорно. Надеюсь, отпуск прошёл хорошо, — проворчал Варотто, грузно опускаясь на стул. — Хотел бы я посмотреть, насколько любезным ты был бы, если бы четверо суток мотался по всему Риму и каждую ночь спал от силы жалкий часок-другой, потому что на рассвете тебя опять будят очередной скверной новостью.

Тиссоне растянул худощавое лицо с породистым римским носом в широкую ухмылку:

— Пожалуй, куда любезнее, ведь я лет на десять моложе тебя и способен вынести значительно больше.

Но, не успев договорить, он уже пожалел о сказанном. Поспешно добавил:

— Прости, Даниэле, это было бестактно. Я же знаю, что ты…

— Оставь, — резко оборвал его Варотто. — Итак, что произошло?

Тиссоне выдвинул ящик стола, извлёк листок и положил перед Варотто на безупречно чистую столешницу.

Варотто терпеть не мог тиссоновской маниакальной страсти к порядку, однако знал коллегу достаточно давно, чтобы понимать: с этим ничего не поделаешь.