Нужно только, чтобы крестьяне
всегда знали, в каком положении
находится наша Республика… чтобы
они своими глазами видели, кто
наши враги и где они находятся…
Мишкин сосед — Василий Петрович Сидоров — поздно вечером возвратился с поля. Наскоро умывшись над ушатом, сказал жене:
— Бородавка приходил. Рожь молотить собирается. Сказал, что долг не будет брать натурой, пять ден за муку придется отрабатывать.
— Так на покосе отработали же.
— Отработали, да не всё…
Сидоров устало присел на скамейку, сердито посмотрел на Степаниду.
— Говорил ведь, не бери. Нет же, пристала, возьми да возьми. А теперича пять ден за горсть муки отрабатывать.
Степанида виновато опустила глаза, не смея возразить мужу. Конечно, можно было бы как-нибудь обойтись без Бородавкиной муки, да вот черти дернули взять.
— Давай, Вася, ужинать. — Степанида поставила на стол просвеченную до дна миску супа, старалась забыть неприятный разговор. Но он не выходил из головы, мучил ее. За эти пять дней многое бы сделали. По-хорошему хлеб скосить можно. Но и не идти к Бородавке нельзя, Кузьма, может, даст обмолотить рожь на своей молотилке, а то цепами за полмесяца не управишься. Как ни крути, ни верти, а снова придется идти в кабалу.
Рассуждать наедине с собой Степаниде было трудно, она попыталась выяснить, может, и ей пойти с Василием. Два с половиной дня работы — это не пять.
— Ты ведь не выдержишь, свалишься.
— Да уж как-нибудь.
По случаю молотьбы хлеба Кузьма зарезал трех уток. Из их потрошков Авдотьиха сварила холодец.
— Попробуй, сынок. — Зачерпнув навар из чугунка, Авдотьиха поднесла половник к Петькиным губам. — Смотри не обожгись.
Петька сладко причмокнул губами:
— Вкусно!
Поверх жировой пленки торчали мелко нарезанные утиные пупки. Над чугунком вился ароматный парок. Добрый будет холодец!
Собираясь в поле, Анненковы нажарили пирожков с фасолью, достали кусок прошлогоднего сала, малосольных огурчиков.
Бородавка запряг пару лошадей. Еще двух, выпрошенных у Илюхи Шишлова, привязал сзади телеги. Рядом с собой посадил Авдотьиху, в задке примостились ребята — Петька со Степкой.
У Петьки круглое, как тыква, лицо, курчавые волосы. Никакого сравнения с отцом. У Бородавки они жиденькие, с проседью.
Рядом с братом — Степка. Белобрысый, с оттопыренными ушами, Степка похож на мать. Как и она, краснощекий, неповоротливый.
Степка не с охотой едет в поле. Чему радоваться? Какой интерес таскать снопы, веять зерно, целый день глотать пыль. Все надоело. И что особенно обидно — будить стали рано. Мать пресекает всякие разговоры: вставай, и все тут. А если Степке поспать хочется, понежиться в постели? Никто этого не принимает в расчет. Ни на рыбалку сходить, ни накупаться вдоволь. И все из-за какой-то ржи. Вон ее сколько понасеяли, за неделю не обмолотишь.
Бородавка остановил лошадей, сгрузил с телеги поклажу. Петька со Степкой, поснимав рубахи, забрались на ставок молотилки. Растопырив в стороны слеги, словно крылья, она напоминала большую птицу, которая никак не может взлететь.
К просторному гумну потихоньку стали собираться должники. Первыми пришли хуторские, потом Сидоров со своей Степанидой, дальняя родственница Кузьмы с Осокоровского хуторка Поликарповна. Шла она двенадцать верст пешком и уже сейчас потихоньку охала: притомилась в дороге.
Пришли кто с чем, кто с граблями, кто с вилами, кому как наказывали.
— Долго что-то тянетесь, — проворчал Анненков.
Бородавка поставил Василия со Степанидой к молотилке на самую трудную работу. Сидоров должен был совать снопы в ее широкий зев, а Степанида готовить ему снопы.
Поликарповну Бородавка послал на скирду, снопы подавать.
— Расшибусь, — струхнула бабка.
— А куда ж тебя деть? Не сидеть же пришла.
Хуторских Бородавка поставил отгребать солому, а Петьку со Степкой пристроил к лошадям погонщиками.
Дав всем работу, Анненков стал налаживать молотилку. С масленкой в руке склонялся над приводом, смазывал шестеренки. Молотилка была его гордостью — только у него да у Илюхи Шишлова такие машины.
Поликарповна обследовала скирду, выбрала местечко, откуда удобнее подавать снопы. Пока Кузьма возится с молотилкой, надо сделать задел для работы, и она стала подцеплять вилами первый сноп. Сноп не поддавался, был тяжелым, перевясло могло развязаться, такой не подашь целиком, надо по частям. Поликарповна поддела его руками. Держа на коленях, ступила на освободившееся место. На вилах спустила к мостку, где его уже поджидала Степанида.
Другие снопы подавать легче. Правда, боязно было тянуться за крайними, можно упасть, и Поликарповна подтягивала их вилами к себе, обследовала, крепко ли держится перевясло, и уже потом спускала снопы Степаниде.
Кузьма вылез из-под молотилки, направился к лошадям. Сначала завел Кречета, он будет ведущим, за ним поставил шишловского Ветерка. Его соседкой будет Пчелка. Последним впряг Стрельца. Стрелец характером крут и строптив, шел неохотно, упирался копытами в землю. Артачилась и Пчелка, но, увидев кнут в руках хозяина, поспешила на место.
Петька со Степкой забрались на ставок. Ребята следили, чтобы лошади шли ровно, помахивали кнутами:
— Веселее, Пчелка!
— Подтянись, Стрелец!
Больше мороки с Ветерком. Все у него не так, как у других лошадей, спотыкался, раздувая ноздри, всем видом показывал, что не по нутру ему эта работа.
Закрутилась, завертелась карусель. Авдотьиха легко распиливала серпом снопяные пояски. Сидоров направлял снопы в молотилку. Работала она ровно, хорошо вымолачивала хлеб. Но вдруг забилась. По сигналу отца Петька со Степкой остановили лошадей, Бородавка стал ковыряться в горловине молотилки, вынимал из нее спрессованные жгуты. Он недовольно взглянул на Сидорова:
— Ты енто что, ослеп? — и, отстранив Василия, сам начал подавать снопы. — Что уставился на меня? Иди на солому.
Горько на душе у Степаниды. Василию не надо было становиться к барабану, так не по своей охотке пошел туда. Теперь Бородавка вряд ли даст обмолотить хлеб.
Все болело у Степаниды: руки и ноги, голова и плечи, покалывало в правом боку, чего раньше сроду не было. Снопы все чаще и чаще выпадали из рук, ни с того ни с сего развязывались перевясла. И передохнуть ей, бедняжке, некогда. Оглохнув от барабана, который выл ненасытно и бешено, требуя все новых и новых снопов, Степанида старалась не показывать вида, что устала, ведь Кузьма мог отстранить и ее.
Наконец Кузьма объявил перерыв. Бородавка долго возился с молотилкой, подтягивал ремни. Перерыв — еще не обед. Для Петьки и Степки начинается самая тошная работа. Ребята зло поругивали хуторских мужиков, которые не управились с соломой и теперь им надо помогать. У лошадей ребятам куда проще, только и дела, что помахивай кнутом, гляди, чтобы лошади тянули ровно.
Завидует им Степка. Вон, уткнули морды в мешки, хрумкают овес, а тут жилься, разрывайся на части. Скажи отцу — начнет стыдить: для вас же все это. И попробуй поспорь с ним, еще кнутом огреет, уж лучше промолчать.
Авдотьиха зачерпнула в пятерню зерно, залюбовалась:
— Глянь, Кузя, как золото.
Кузьма грыз зерно, был доволен.
— Как думаешь, мешков на двадцать уже есть?
— Двадцать не будет, а мешков на пятнадцать — енто точно.
Устала, видно, Авдотьиха, присела у молотилки. Рядом с матерью примостились Петька и Степка.
— Может, отец, малость перекусим? — предложила Авдотьиха мужу.
Ребята с надеждой смотрели на отца, неужели он скажет: давайте, мол, еще чуток? От него сейчас зависит долгожданный обед.
— И то верно. Вон скока сделали.
Обедать устроились у молотилки с подветренной стороны. Должников звать не стали. Кузьма заранее через Фому-объездчика наказал, чтобы каждый приходил со своими харчами.
— Может, миску холодца передать им, а то нехорошо как-то, — напомнила мужу Авдотьиха.
— Этим лодырюгам? Обойдутся.
Ребят звать не надо, они тут как тут. Сидели, ждали, когда отец первым опустит ложку в миску, — такой порядок.
Кузьма черпал квас, неспешно очищал ложку о край миски. Вторую ложку вслед за Кузьмой опустила Авдотьиха.
Путь к миске открыт. Ребятам можно теперь есть без опаски.
Вообще-то скучно им тут, ни поговорить, ни побаловаться. Ну, а за едой, известно, как заспешишь — ложкой по лбу стукнут, что-нибудь скажешь, а в ответ: «Не лезь, не твое дело, жри молча».
Когда съели квас с мясом, Авдотьиха подвинула миску с холодцом.
— Как думаешь, Кузя, почем хлеб на базаре? Может, частичку продадим?
— Сам о том думал. Мешков пять на сбрую можно.
— Вечно ты со своей сбруей. Вон ребятишки голые, стыдно от людей-то.
— Да на них куй — не накуешься.
С обмолотом первой скирды управились только к вечеру. Кузьма распряг лошадей, осмотрел молотилку. В руках Авдотьихи метла. Она молча подметала полову, относила в сторону. Найдут и ей применение зимой, все пойдет в дело: скотины у Анненковых полон двор.
Степке сегодня повезло. Ему доверили напоить лошадей. Отец разрешил свести их к Обмети. Засверкали Степкины пятки. У речки хоть дух перевести можно, посидеть на травке, смыть с тела цеплючие ости.
«Может, попроситься себе? — подумал Петька. — Да разве пустят! Отец обязательно скажет: «А ну марш солому убирать».
Когда работа уже заканчивалась и Бородавка отпустил домой хуторских, Сидорова со Степанидой, свою дальнюю родственницу Поликарповну, на ток подошел председатель сельсовета Макар Васильевич.
— Здорово бывали. А где Кузьма?
— Да вон за молотилкой.
Подошел Кузьма к Макару Васильевичу неспешно, всем видом показывая, что тот лишний у него на току.
— Я к тебе по делу, Кузьма. Вот распишись за бумажку на продналог.
Бородавка потер о штанины руки, нерешительно потянулся за бумагой. Она горячила пальцы, словно живые, плясали строчки перед глазами.
— Ничего не пойму. На-ка, сынок, почитай.
Кузьма уронил из негнущихся пальцев сельсоветское извещение, и бумага, подхваченная ветром, полетела за ворох ржи. Петька бросился за ней наискосок, схватил квиток, стряхнул с него пушок чертополоха.
— Читай же быстрей. — Нетерпеливый Кузьма заглядывал в квитанцию, торопил Петьку. Бумага извещала о том, что с Анненкова причитается сто двадцать пудов продналога.
— Да ну? Не может быть. Путаница какая-то. — Кузьма схватил бумагу, не доверяя Петьке, сам прочитал вслух. Бумага была составлена честь по чести с сельсоветской печатью внизу. — Шутишь, Макар. Не, не, расписываться не буду, енто же обдираловка. Да где же я возьму такую прорву хлеба?
— Зря шумишь, Кузьма. Я твой хлеб знаю. Для тебя это всего четвертая часть урожая. Ну, гляди, потужишь, нагрянет комиссия, составит акт, больше придется сдавать, — пригрозил Макар Васильевич.
— Расписаться енто я распишуся, но такого хлеба у меня нету, видит бог.
— Креста на тебе нетути, Макар, — заступилась за мужа Авдотьиха. Она завыла, запричитала, как по покойнику.
Анненковы до полуночи рыли яму. Хотели взять с собой Петьку и Степку, но передумали. Разболтают как сороки, лучше с ними не связываться. Макарке это как раз и надо — нагрянет со своими голодранцами, все выметет.
Рыть яму опять решили в поле. Кузьма наметил лопатой круг, с большими предосторожностями снял верхний слой, чтобы свежая земля не бросалась в глаза, Авдотьиха разбросала ее по пару.
— Да не греми же ведрами, — злился на жену Кузьма.
Первые полметра лопата шла легко. Дальше была глина. С ней возни больше.
— Дай-ка чем-нибудь оскресть лопату, — попросил Кузьма.
Авдотьиха пошарила под ногами — ничего подходящего. Кузьма скрипнул зубами:
— Не могла взять вторую лопату. Неужто затянулась бы?
Бородавка пятерней соскоблил с лопаты глину, чертыхнулся.
— Будя, завелся, — окоротила его Авдотьиха.
— Завелся, завелся… — передразнил Кузьма жену.
— Да потише ты, Кузя, я сейчас пошукаю что-нибудь.
Авдотьиха сбегала к молотилке, схватила деревянную лопату — и к яме. Кузьма почистил края, постукал по ее бокам кулаком.
— Как сундук. Пудов на двадцать влезет.
Когда яма просохла, настелив на ее дно и по краям соломы, Анненковы ссыпали зерно.
— Слава богу, засыпали, — с облегчением вздохнула Авдотьиха.
Сверху зерно притрусили соломой, положили на место дернину.
— Пускай теперь ищут-свищут, — ухмыльнулся Кузьма. — Может, сразу вторую выроем, Авдоть?
— Так зерно еще не готово. Надо ж провеять.
— Ну ладно, — согласился Кузьма.
И в прошлом году Анненковы добрую половину зерна припрятали вот так, в ямах. Рожь сохранилась неплохо. Конечно, не обошлось без порчи, на каждый пуд — полтора-два фунта отхода. Но это не великая потеря. А не засыпь в ямы, ни с чем бы остались, ни фунта не оставили бы советчики. Не схитришь — не проживешь. Как пригодились эти пуды весной! Сколько взаймы раздал!
Домой они шли молча, каждый думал о своем. Авдотьиха надеялась, что после продажи зерна на все хватит денег: и Кузьме на уздечки лошадям, и ребятишкам на ситчик.
Покупка мануфактуры в планы Кузьмы не входила. Он задумал купить еще одну лошадь и уже прикидывал в уме, сколько выручит денег, какую запряжет лошадь, чтобы свезти хлеб на базар.
Может, в Воронеж махнуть? Говорят, там хлеб еще дороже, чем в Курске.
Анненкову не сиделось, не лежалось. Выговориться бы, излить желчь, переполнявшую все его нутро. Квиток, врученный неделю назад председателем сельсовета, совсем расстроил Бородавку, снова и снова напоминал, что с Кузьмы причитается сто двадцать пудов продналога. Сколько раз смотрел на нее, мысленно перебрасывал с места на место цифры. Ну двенадцать пудов свезти, ну двадцать один, куда бы ни шло, а то ведь сто двадцать пудиков бумажка требует. Кузьма не раз приставлял прокуренный палец к нулю, как бы пытался отпихнуть его в сторону, скреб ногтем, но он, словно многотонный камень, неподвижно оставался на своем месте.
Там, на сходке, все казалось ясным и понятным, но теперь эту ясность застила густая наволочь. «Допустим, я отвезу хлеб, — рассуждал Бородавка, — а не заявятся ли сельсоветчики? А белые вернутся?.. Скажут: мы кровь проливали, а ты тут красную сволочь хлебом подкармливал».
Кузьма вздрогнул от этой неожиданно пришедшей мысли. «Разя им что-нибудь докажешь тогда, рубанут шашкой — и голова с плеч».
Нет, решил Кузьма, надо хорошенько осмотреться, потолковать с мужиками, спешка тут ни к чему.
Он подошел к жене.
— Авдоть, ты спишь?
Авдотьиха спросонья испуганно придвинулась к стенке, отделявшей горницу от спальни, натянула на голову одеяло.
— Да не пужайся. — Кузьма присел на перины. И, несмотря на эту чисто внешнюю доверительность в голосе, по отяжелевшей, припухшей бородавке, норовившей соскочить со лба, словно там ей было неуютно и томко, по тяжелым вздохам, покашливанию, шедшему не от нездоровья, а скорее от привычки, Авдотьиха поняла: Кузьма не в духе. Ей бы следовало применить давно испытанное средство — выставить на стол бутылку первача, пусть даже без закуски, но непременно с головкой лука, заранее ошкурованной и разрезанной на две половинки, глядишь бы, и успокоился Кузьма, да вот, как на грех, бутылка была выпита.
— Ложись, Кузя, я токмо сама прилегла.
— Прилегла… — передразнил Кузьма. — Тебе хоть травушка не расти. Хлеб вот требуют сдавать.
— Что, уже приехали?
— Ну и дура, набитая дура. Да я о квитанции толкую. Что говорить с ненормальной, — безнадежно махнул он рукой.
Не откладывая на завтра, Бородавка поспешил к Илюхе Шишлову. Вышел во двор. На востоке чуть теплилась розоватая полоска рассвета, уже вовсю гомонили петухи, предвещая хороший денек.
Бородавка задержался у калитки, с минуту постоял в раздумье, оглядел двор, с раздражением посмотрел на расхристанный хомут в телеге, на Полкана, громыхавшего цепью то ли от долгой скуки, то ли с тайной надеждой заполучить кусок хлеба, перевел взгляд опять на телегу, стоявшую почему-то на середине двора, выругался: не могли убрать.
Но от этого не стало легче на душе. Что-то в ней надломилось, треснуло, и теперь Кузьма смотрел на все это богатство, стоявшее во дворе, так, будто принадлежало оно не ему одному, будто предстояло везти не только хлеб, который уже заранее, без согласия на то Кузьмы, собирались отправлять голодающему Поволжью, но и эту, почти новую, выменянную на базаре телегу, лошадей.
Он было хотел снова вернуться в дом, чтобы постебать Авдотьиху за недогляд, за этот неприбранный хомут, за повозку, но посчитал, что, пожалуй, не к добру будет его возвращение, что еще успеет дать взбучку и Авдотьихе, и сыновьям Петьке со Степкой, и Полкану за его приторно-сладкое повизгивание, за то, что не вовремя вылез из своей конуры.
Полкан снова бросился к ногам хозяина. Кузьма было занес сапог для удара, но Полкан, сообразив что к чему, безголосо юркнул в свою конуру.
Огрузший от дум Кузьма вышел за ворота.
«Значит, и Макарка не спит, — недобро посмотрел Бородавка на хату председателя сельсовета. — Хлеб наш считает. Ишь, лампу распалил».
Свет горел и по другим хатам, правда, не так ярко, как у Шорохова, люди экономили керосин, держали огонь на последнем вздохе. В иных хатах и вовсе не светилось, но, проходя мимо них, по едкому дымку самокруток, пробивавшемуся вместо света через окна и двери, Кузьма чувствовал, что и здесь не спят.
Бородавка придержал шаг у хаты Мишки Алымова. Света в ней не было, не веяло от нее хлебным духом, как от иных подворий зажиточных мужиков, но и она подавала признаки жизни: над печной трубой зависал прямой стебелек дымка. Невысокие воротца были чуточку приоткрыты, и Кузьма, воровски оглядываясь по сторонам, подкрался к калитке.
Почувствовав человека, в сарае всхрапнул Ворон: кто, мол, такой, и, убедившись, что чужой, топнул копытом.
Бородавка отпрянул от калитки. «Тоже мне богач нашелся, — Кузьма скрипнул зубами. — Посмотрим, что будешь молотить… Вряд ли придется».
Во дворе Шишловых хрумкали овсом лошади, в стороне, словно выставленные на смотрины, стояли две добротные телеги. Кузьму ожгла недобрая зависть. Ему казалось, что не дотянуться своим богатством до Шишлова, что его телеги не идут ни в какое сравнение с шишловскими. «И хлеб теперь припрятал, стервец».
Бородавка, может быть, и не пошел бы к Илье, его приход тот мог воспринять по-своему, не за честь, а как униженное добровольное признание Анненкова, что он согласен играть вторые роли в Жизлове. Ведь за спиной Шишлова стояли более хлебные десятины, чем у Кузьмы, чистокровные лошади и вот эти повозки, выставленные словно специально перед приходом Бородавки.
А с кем поговорить Кузьме, поделиться горем, не идти же к Артамону? Не тот собеседник и Макарка.
Кузьма приставил ухо к двери. Ни звука, ни шороха. Потрогал дверную ручку, опять прислушался. Постоял еще с минуту во дворе, подошел к окну. Окна были зашторены. Из приоткрытой форточки валил дым самокруток. Из горницы доносились приглушенные голоса. По ним было трудно определить, кто тут собрался.
Кузьма снова прошел во двор, стукнул легонько сапогом в дверь. Опять тихо. Громыхнул еще раз.
Скрипнула дверь.
— И кого тока домовой носит по ночам!
Шишлов медлил открывать дверь.
— Открой, Илюха.
Шишлов узнал Бородавку. Он громыхнул дверной задвижкой, провел Кузьму в горницу.
— Мы тут с мужиками о хлебе толкуем. Присаживайся.
Семилинейная лампа, подвешенная к потолку на железном крючке, задыхалась от нагара, от дыма, которым, казалось, были пропитаны не только стены, но и половицы просторной горницы.
Илюха смахнул на край стола обглоданные кости, придвинул стакан, налил самогонки.
— Дербани-ка.
Кузьма запротестовал: если наливать, так всем.
— Да мы маленько уже пропустили. Пей, чего, едрена-матрена, мнешься, как красная девка.
— А за что пить-то?
— Ясное дело, не за Макарку же.
Шишлов решил поддержать Бородавку, плеснул себе первача. Налил заодно и Кондрашке Мальцеву, который тоже присутствовал на кулацкой сходке. Звякнула посуда.
— А теперь закуси. — Шишлов придвинул Кузьме малосольный огурец, и Бородавка задвигал челюстями, стал шмыгать по нему полубеззубым ртом в надежде добраться до мякоти. Но вскоре отложил в сторону.
Ему не терпелось выложить на стол сельсоветскую бумажку, не один день сверлившую его мозг.
— Вот, сто двадцать пудиков требуют, — бросил он квиток на стол.
Мужики потянулись к бумажке.
— Гли-ка, и у нас такие. Швыдко шевелятся.
Мужикам не думалось, что так скоро раскрутится весь этот хлебный маховик. В прошлом году волость затребовала хлеб где-то по осени, когда все было ясно, сколько его там, в амбарах, а теперь вот сразу, без предупреждения.
— Может, тут какая ошибка?
— Если б ошибка, — вздохнул Бородавка. — Сам Макарка приносил. Не сдашь, говорит, хлеб — пеняй на себя. И что же енто творится на белом свете, мужики? Лучше сгною, по ветру пущу хлеб, а им вот, дуля. — Бородавка выставил вперед руку с кукишем.
— Найдут, — злобно усмехнулся Шишлов. — Нюх на хлеб у них вострый. Читал я ихнюю газетку. Хитро сказано, комар носа не подточит: ты, мужик, свези долю, а остальным хлебом сам распоряжайся. А ведь все заберут, все-е. Ведь выдумали смычку какую-то. А что взамен дали? Керосину днем с огнем не сыщешь, за разнесчастной иголкой чуть ли не в Москву надобно ехать.
— Во-во, — поддакнул Бородавка.
Шишлов снова разлил по стаканам.
— А я все равно не отдам хлеб, — пьяно мотнул головой Кузьма. — Не отдам.
Он схватил бумажку, разорвал на две половинки, потом и их помельчил, растоптал сапогами.
Шишлов завертел шеей, словно на ней был хомут.
— Голодранец Мишка во всем виноват. Ну надо же было, едрена-матрена, заявить: первым повезу. И что творится, мужики, никакого почтения старикам нету. Молоко на губах не обсохло, а он всякими словами обзывает. Во-от до чего дожили.
— Это ты про Алымова толкуешь? — догадался Кузьма, о ком идет речь. — Проучить надобно стервеца.
— С ума сошел малый.
— Весь в папашу…
Кулаки недоумевали, что побудило Алымова сдавать последний хлеб, ведь сам гол как сокол. Кондрашка, уставившись в пол, стал подбирать порванный квиток.
— Зря ты так, Кузьма, документ все-таки.
Бородавка поднял брови.
— Сельсоветчиков жалеешь, Кондрашка? Давить их надо.
— Хлеб все равно везти придется, — вздохнул Мальцев.
Кузьма стукнул кулаком по столу.
— И ты с ними? Ну вези, вези. Таких они уважают.
Мужики не заметили, как, стукнувшись о лавку гирей, остановились ходики, как испустил дух огонек в лампадке. Николай-угодник в золоченой ризе с крестом в левой руке безучастно смотрел на мужиков. По его кресту, щекам и глазам неторопливо ползали мухи.
На дворе занимался новый день.