В дождях прошла почти вся последняя неделя августа. Обычно на рассвете с гор натягивало густую бродячую облачность. Потом до вечера хлестал теплый дождик. Ночью облака рассеивались. А утром все начиналось сызнова. Иволгин нервничал. Лицо его заострилось. До линии фронта десять минут лету, а он ее, ту линию, еще и не видел. Подумать стыдно. За неделю сделать всего лишь один полет с лейтенантом! Да и тот в тылу, почти на «бреющем» — погода не позволила подняться выше.

Просыпаясь утром, Иволгин сразу начинал искать наставника:

— Где Васюков? — спрашивал он, тормоша механиков, соскабливавших ржавчину с открытых деталей самолетов.

Чаще всего Иволгин находил наставника в саду, где тот хирургической ножовкой, добытой каким-то образом в медчасти, обрезал с деревьев сухие ветки.

— Нет счастья, нет! — жаловался Иволгин. — Ух, как дожди зарядили не вовремя. Нет счастья!

— Терпи, младшой, — отвечал Васюков. — Терпи.

В этот день, как и прежде, готовые к бою ЯК-третьи — перехватчики — стояли моторами в поле, на границе старого молдаванского сада. Полчаса назад перестал хлюпать дождь. Лейтенант Васюков снял сапоги, ремень, расстегнул ворот гимнастерки, уселся на крыло самолета и, перемалывая зубами крепкое яблоко, подобранное им в саду, как мальчишка, болтал ногами. Портянки, с расплывшимися по ним темными пятнами, Васюков повесил на лопасть винта, предварительно провернув ее. А сапоги положил рядом с собой, голенищами в сад. Оттуда тянуло ветерком, пахнувшим закисшей вишневкой.

Тишину на стоянке нарушал лишь стук капель о крылья истребителей. Васюков неторопливо, с шуточками отвечал на вопросы стажера.

— Главное тут у нас, младшой, это вовремя вытурить из головы мысли, что и тебя могут сшибить. Вместо этой дряни вбей себе в башку побольше злости. И жми рыжего! Жми, как учили. Как сам учил. В авиации везде одинаково. Тут у нас разве что нервам щекотней. По ученому — психологический фактор острей. Ну, а по-нашему — мондраже. — Васюков подмигнул с улыбкой. — Понятно?

«Профессор», — подумал Иволгин, кивая.

Доев яблоко, Васюков сердцевину забросил в сад, вытер широкой ладонью губы и перестал болтать ногами.

— Вот так, младшой… У тебя должно получиться. Должно! — повторил он, сильнее обычного нажав на последнюю букву, точно здесь вкладывал в «о» всю суть своей далеко уносящейся мысли…

— Я говорю «должно» потому, младшой, что не все ваши питомцы, попадая к нам, прижимают рыжего, как того бы хотелось. Хотелось бы и вам, и нам, и моей матушке. Не все. Был у нас один орел, вами выпущенный. Тот дважды на неделе парашют распускал.

Поняв, куда Васюков клонит, Иволгин с неловкостью вставил:

— Пуля — дура. За ней не уследишь. Притом, вы ведь сами сказали: у вас тут психологический фактор острей.

— Если бы от пули падали, — грустно подхватил Васюков, — было бы простительно. Она да, дура. А то ведь бывает и просто так. Не поймешь, отчего скапутился. Скорее всего из-за грубейшей ошибки в технике пилотирования. А заглянешь в вашу препроводиловку — все на месте. Техника пилотирования — «отлично», взлет — «отлично», посадка — «отлично». Все отлично! А хлопец скапутился в первом же бою.

— В чем же наша вина?

— А в том, думается, — продолжал Васюков, обшаривая сонными глазами перед собой пространство, — в том, что, видимо, в школе курсанта прикармливают поблажками. Затаскивают повыше, так сказать, подальше от ЧП. И водят на длинном поводу курса летной подготовки. А на фронте немец задает курс. И он разный у него бывает. Случается такое, в воздухе закрутит — ни в какой норматив не втиснешь. И еще. У вас там в моде орлиная охота. Увидел с высоты — пикнул, стрельнул… Так атакуют орлы. Им позволительно. Какая птаха или животина отважится перечить орлу? Никакая. Попалась — ну и ладно. Чего зря брыкаться. А в нашем деле — всякий себе цену знает.

Иволгин не выдержал.

— Но это же основное, главное, товарищ лейтенант: высота, скорость, огонь…

— Ни шиша не главное, — спокойно качнулся Васюков. — Главное — маневр. Уметь пилотировать самолет так, чтобы он кряхтел и дрожал от перегрузок вместе с летчиком. Маневр, младшой, — главное в воздушном бою. Это как бы сердце истребителя. Высота — его голова. Скорость — ноги. Ну, а огонь… Прицельный огонь…

Внезапно Васюков толкнул плечом Иволгина.

— Постой! — Он к чему-то прислушался. — Постой, младшой. Потом продолжим…

Навострив уши, Иволгин тоже услышал далекий, чем-то перебиваемый гул, похожий на жужжание шмеля, который медленно приближался к ним непонятно откуда.

— «Фокки»! Сейчас сыпанут, — крикнул лейтенант, вскакивая. — Нет. Поплыли, младшой!

Иволгин увидел, как взвились в воздух портянки Васюкова, подхваченные струей от винта. Сам он в это время еще натягивал на плечи лямки парашюта. Он запустил мотор, когда машина Васюкова уже оторвалась от скользкой травянистой полосы.

Едва не угодив под бомбы, сброшенные «фокками» с ходу, как только они вывалились из-за облаков, Иволгин, однако, не почувствовал страха. Видимо, потому, что его еще жег стыд. Стыд за свою неразворотливость, за то, что он, как ни старался, а все же не смог подняться в воздух одновременно с наставником.

Васюков опередил Иволгина секунд на тридцать, взлетев босым и даже без шлемофона. Эти тридцать секунд обеспечили ему спокойный разбег и потом позже позволили выгодно атаковать немцев. А Иволгину — он не мог не признать этого — то секундное включение в бой Васюкова спасло жизнь.

Оторвав машину от земли почти у края свежей, исходившей паром воронки, Иволгин перевел глаза с горизонта в небо и увидел впереди громадный оранжевый всплеск. Его ведущий в лобовой атаке очередью из пушки взорвал самолет противника.

Звено гитлеровцев, судя по всему, намеревалось внезапным налетом разбомбить поле аэродрома, а затем уже обстрелять сад, где стояли ЯКи. «Немцы не могли не видеть мою машину на разбеге, — подумал Иволгин, оценивая обстановку. — Не спутай им карты Васюков — этим разбегом и закончилась бы моя фронтовая жизнь. Ну, а теперь мы еще потягаемся. Вот что значит тридцать авиационных секунд здесь. Но где мой ведущий?»

ЯК уже набрал скорость, нужную для маневра, и мгновенно, с легкой упругой дрожью, которая передалась и Иволгину, остро возбуждая в нем боевую страсть, отзывался на все команды летчика. Минутой раньше, когда Иволгин как бы сам повиновался воле самолета, он только лихорадочно ворочал глазами, страшась всего: взрывов на поле, обстрела сверху, перспективы не найти Васюкова, ввязаться в бой слишком поздно, когда в саду уже загорятся ЯКи. Но теперь он управлял машиной. И на душе у него потеплело от сознания своей силы, уверенности в том, что и он наконец-то шлепнет хоть одного немца, выместит хоть на одном из них свою солдатскую боль.

Свалив ведущий самолет гитлеровцев, Васюков ненадолго скрылся в облаках. Потому и потерял его Иволгин. Когда же Васюков появился снова, Иволгина уже занимало другое. Он пристроился в хвост замыкающего строй «фокке-вульфов» и длинной, отсекающей от облаков очередью трассирующих снарядов все-таки вынудил его вильнуть в сторону и вниз.

Немцы поняли: их внезапный налет на полевой аэродром русских провалился. Потеряв ведущего, они дружно метнулись опять в облака. Но замыкающему не удалось скрыться. Он был вынужден принять бой, навязанный ему Иволгиным. Маневрировать по вертикали обоим летчикам не позволяла низкая облачность. Оторваться от ЯКа немец надеялся в вираже с максимальной нагрузкой. Иволгин разгадал замысел гитлеровца и, хотя его неотступно преследовало: «Где Васюков?» — не сводил глаз с самолета врага. Он постепенно, сцепив зубы до боли в скулах, вламывался внутрь виража «фокке-вульфа» и подтягивал к его кабине перекрестие своего прицела.

Перегрузками гнуло к приборной доске. Стало трудно дышать. Хотя это состояние было для него не ново, все же Иволгину страшно хотелось ослабить нажим на рули. И здесь Иволгин невольно вспомнил недавний разговор с Васюковым. «Вот оно, то роковое мгновение. Вот когда сваливаются летчики, — сказал себе он. — Вот когда случается обычное происшествие с летчиком, которого в школе прикармливали поблажками, водили на длинном поводу».

Увлекшись погоней, но не зная, где Васюков, Иволгин подумал, что и его «хвост» не в безопасности. С трудом поворачивая голову, Иволгин затуманенным взглядом осмотрел заднюю полусферу. При этом, кажется, несколько ослабил нажим на штурвал и тем позволил гитлеровцу выйти в вираже с ним на один радиус. Теперь положение усложнилось настолько, что в голову навязчиво полезла другая мысль: «А вдруг — он меня?» Иволгин видел, как нервно вздрагивал «фоккер», попадая в воздушную струю ЯКа. И с ЯКом творилось то же самое. Будь на месте гитлеровского летчика курсант, Иволгин не стал бы больше закручивать свою машину, создал курсанту условия для дальнейшего ведения боя, менее опасные. Короче — поддался бы ему. А сейчас он в карусели с врагом должен удвоить нажим на рули, вывести ЯК на критический угол атаки. «В противном — немец уйдет в облака. Или он меня. Ну да. Нет уж… — Младший лейтенант заставил себя улыбнуться. — Хоть ты, вижу, и силен, мерзавец, но все-таки ты… За такой вираж тебе пять с плюсом. И все-таки ты… Сейчас… Ну, Яков Яковлев. Ну, красавчик, лучший истребитель в мире! Прижми фашиста! Прижми! Еще!.. Еще чуть-чуть… Хорошо. Отлично, Яковлев. Пять с плюсом. Теперь вы, пушечки…»

Через прицел Иволгин увидел, как немец втянул голову в плечи, как его машина вдруг, уменьшая крен, резко подняла тупой нос и у самых облаков разломилась, настигнутая очередью трассирующих снарядов.

Сняв палец с гашетки, Иволгин распрямил спину, повернул мокрой от пота шеей: «Где же Васюков?» Размякшей от пота кожаной перчаткой вытер слипавшиеся губы: «Где же Васюков?» Обмахнул перчаткой лоб, провел по глазам и глянул за борт. ЯК Васюкова стоял на прежнем месте под яблонями…

После посадки Иволгин все ждал — сейчас ему навстречу устремятся люди, и первым, конечно, явится его поздравить с победой Матвеич. Но встретил Иволгина один механик самолета.

— Васюков!.. — Механик неожиданно всхлипнул, уронил голову и заплакал навзрыд.

Лейтенант Васюков посадил ЯК будучи уже мертвым. Невероятно. Но так заявил полковой врач, когда извлек из груди Васюкова крупный осколок, с которым тот мог встретиться лишь в воздухе…

На следующее утро Иволгин поднялся чуть свет. Достал из-под подушки Васюкова, еще хранившей вмятину от его головы, ножовку и пошел в сад. С листьев уже не капало. И небо над садом было сухое, чистое. Вдали синели, тронутые на вершинах багрянцем, Карпаты.

«Отличный будет день, — подумал Иволгин, вздыхая. — Летный. Но без Васюкова…»

В тот же день он сделал три боевых вылета в паре с самим командиром эскадрильи. А ночью взбудоражил военный лагерь громким криком во сне:

— Где Васюков? Братцы, кто видел Васюкова?