Я проснулась, ощущая жар тела Леона, его рука по-прежнему небрежно лежала у меня на талии, словно живой поток, который по какой-то необъяснимой причине скорее успокаивал меня, чем сковывал. На мгновение я позволила себе погрузиться в иллюзию: будто за пределами этой кровати ничего не существует. Будто внешний мир не пытается вырвать меня из этого состояния. Будто здесь, где его дыхание время от времени касалось моей шеи, я могла обрести хоть какой-то покой.
Комната погрузилась в золотистый полумрак, утренний свет просачивался сквозь щели в занавесках с деликатностью человека, который просит разрешения войти. Город за окном просыпался под приглушённые звуки: гудки, торопливые шаги, скрип открывающихся ворот, но внутри мы по-прежнему были вдвоём, застыв во времени, которое никому не принадлежало.
Я осторожно выскользнула из его объятий, коснувшись босыми ногами холодного пола и почувствовала, что моё тело всё ещё болит после прошлой ночи. Я не хотела его будить. Пока нет. Часть меня боялась того, что может произойти дальше, и мне просто хотелось продлить этот момент ложной нормальности.
Я молча прошла на кухню, мои шаги приглушал ледяной пол, в воздухе всё ещё витал запах кофе, выпитого накануне вечером... там, на столешнице, я нашла то, что жестоко разрушило мою иллюзию.
Белый конверт. Всё просто. Моё имя было написано от руки торопливыми, неровными буквами. Моё сердце забилось чаще ещё до того, как я прикоснулась к конверту. Руки дрожали, когда я открывала его, разрывая бумагу с большей силой, чем мне хотелось бы признавать. Внутри была всего одна фотография: простая, чёткая и ужасающая. На ней мы с Леоном спали в нашей кровати, снимок был сделан с балкона. В стекле окна отражался полумрак комнаты, простыня была натянута до пояса, а тела переплетались почти интимно, почти невинно. Я, прижавшаяся к нему. Он, повернувший голову в мою сторону. А в центре фотографии, над моим спящим лицом, нарисован красный крестик. Нарисованный с жестокостью, с гневом, он пересекал мои глаза, мой рот, всё моё существо.
Я почувствовала, как подкашиваются ноги. Меня затошнило, и мне пришлось ухватиться за столешницу, чтобы не упасть.
У меня закружилась голова, дыхание стало прерывистым, я пыталась втянуть в себя достаточно кислорода, чтобы осмыслить увиденное. Изображение, казалось, прилипало к сетчатке, груди, горлу... Страх был живым существом, поднимающимся подобно кислоте, разъедающей остатки рациональности.
Леон.
Что бы он сделал, когда увидел это?
Он уже знал?
Позволил ли он это?
Или это было для него оскорблением?
Я оглянулась на тёмный коридор, ведущий в спальню. Я слышала, как он дышит. Спокойно. Как будто ничего не изменилось. Но я знала, что там есть что-то ещё, кто-то с проницательным взглядом и грязными руками, кто хочет меня уничтожить. Не ограбить, а стереть с лица земли.