Ввечеру они тронулись в путь. Джона Лавде нигде не было видно. По дороге двуколка обгоняла самые различные экипажи, и ее обгоняли тоже. Все двигалось в одном направлении; среди обычных экипажей попадались какие-то невиданные машины, изобретенные для переброски войск к любому пункту, в котором может высадиться неприятель; они состояли из четырех досок, уложенных на некое подобие тележки, и перевозили зараз по тридцать человек солдат-добровольцев.

Морской курорт, пользовавшийся во времена короля Георга большой популярностью, был охвачен бурным весельем. Жители со всей округи буквально наводнили городишко, к немалому его восторгу и преуспеянию. Страх перед вторжением неприятеля был столь велик, что шесть фрегатов стояло на рейде, охраняя королевское семейство, и тысяча солдат – от всех пеших и конных полков, расположенных в казармах или в лагерях на близлежащих холмах, – круглосуточно несли сторожевую службу перед резиденцией короля в замке Глостер.

Энн со своим сопровождающим добралась сюда лишь к шести часам вечера и уже пешком: лошадь с двуколкой они оставили у въезда в город. Король в это время находился на эспланаде, где происходила смена караула. Музыканты выстроились впереди; офицеры, маршируя мимо короля, отдавали ему честь.

Энн почувствовала, что перед ее глазами проносится поток истории, в котором все малое и ничтожное приобретает значительность и величие, поскольку будет увековечено потомками, а она сама, вместе с подавляющей частью человечества, не попадая в его русло, останется незамеченной и как бы никому не нужной.

Когда же она оторвалась наконец от созерцания этой захватывающей картины, перед ней стоял Джон Лавде. Впрочем, она предчувствовала, что он непременно возникнет где-нибудь перед ней таким таинственным манером. Было просто невероятно, как мог он перенестись сюда с такой быстротой, но тем не менее он был здесь – стоял и не смотрел ни на короля, ни на толпу, а ждал, когда Энн обратит на него свой взор.

– Господин старший трубач, я не видела вас там, – сказала Энн, скромно опустив глаза. – Как могло случиться, что ваш полк не на плацу?

– Мы сменяемся, и это была не наша смена, – сказал Джон.

Тогда она пожелала узнать, уж не боятся ли они, что первый консул может похитить короля. Конечно, сказал Джон, тем более что его величество ведет себя слишком безрассудно. На днях он так далеко заплыл в море, что его едва не захватил один из неприятельских крейсеров.

– Он был бы рад схватиться с Бонапартишкой врукопашную, – сказал Джон.

– Какой он храбрый, наш король! – сказала Энн.

Джону, по-видимому, хотелось коснуться менее отвлеченных тем, и он предложил:

– Разрешите мне проводить вас на ту сторону – оттуда вам будет лучше видно. Королева и принцессы стоят у окна.

Энн с безразличным видом изъявила согласие, предупредив:

– Дэвид, подожди меня здесь: скоро вернусь.

Трубач, сияя от гордости, повел ее вокруг толпы в сторону пляжа. По дороге он говорил с ней о самых различных предметах – обо всем, что только приходило ему на ум, – касалось ли то походной жизни или жизни вообще, на что Энн ответствовала очаровательными односложными восклицаниями или вставленными мимоходом, но кстати замечаниями о морской синеве или брызгах пены, что заставляло трепетать сердце солдата куда сильнее всяких длинных и многомудрых речей.

– А вы помните, о чем мы с вами говорили в прошлый раз? – отважился он наконец спросить.

– Не будем об этом поминать.

– Но я не противен вам?

– О нет! – сказала она, разглядывая купальную будку на колесах, ребятишек, рывшихся в песке, и все прочее, что обычно можно увидеть на пляже, – казалось, это интересовало ее куда больше, чем собеседник.

– Но только я, конечно, недостоин дочери такого образованного человека и художника – вы это хотите сказать?

– В этих вопросах требуется нечто большее, чем личные достоинства, – возразила Энн, по-прежнему продолжая смотреть по сторонам. – Ах, вон королева и принцессы в окне!

– Нечто большее?

– Ну, если вам непременно хочется, я скажу: нужно, чтобы девушка любила этого человека.

Но это условие, по-видимому, внушало трубачу-драгуну меньше беспокойства, нежели мысль о предполагаемом сословном превосходстве Энн.

– А если тут я вам подойду, вы уже не станете считаться с остальным? – спросил он, сознавая, что действует слишком настойчиво, но не имея сил сдержать себя.

– Как можно сказать наперед? Ах, что за прелесть эта крошечная шляпка! Вон, видите, на старшей принцессе!

Ее собеседник был так обескуражен этим ответом, что, казалось, вся его фигура, вплоть до кончика султана, выразила разочарование.

– А ваша матушка говорила, что вы как будто что-то решили?

– Вот это мне особенно неприятно, – сказала Энн. – Пойдемте разыщем Дэвида. Я уже видела все, что мне хотелось посмотреть, мистер Лавде.

В это время толпа заметила королеву и принцесс у окна и приветствовала их веселыми возгласами, в ответ на что эти дамы помахали вышитыми платочками. Энн вернулась на площадь в сопровождении трубача-драгуна, и все девушки завидовали ей – так хорош собой был этот воин. Впрочем, имелись и другие основания для зависти, ибо всем было известно, что Джон Лавде стал солдатом не по необходимости, а из чувства патриотизма, так как отец не раз предлагал ему оставить его при деле, и романтическая натура Джона, отдавшего предпочтение коню и мундиру перед пыльной грохочущей мукомольней, вызывала у всех восхищение. Энн, особенно принарядившаяся для этого случая, выглядела тоже очень мило в шляпке из шелковой саржи, в муслиновой шали и платьице, сшитом по самой последней оверкомбской моде: с очень узкими рукавами, какие в соседнем городе носили еще в прошлом году и даже в Лондоне перестали носить всего три-четыре года назад. Энн не могла быть резкой с Джоном и решительно отвергнуть его, ибо благодаря своим музыкальным наклонностям он был недурно образован, довольно тонко воспитан и даже поэтичен. А сегодня он держался особенно учтиво и галантно, и Энн, вместо того чтобы сказать: «Запрещаю вам раз и навсегда возвращаться к этой теме», – ограничилась ничего не значащим: «Пойдемте разыщем Дэвида».

Но когда они вернулись туда, где оставили этого слугу, его на месте не оказалось.

Энн совсем обескураженная, воскликнула:

– Что же мне теперь делать?

– Он пошел выпить за здоровье короля, – сказал Джон, который потихоньку сунул Дэвиду денег на это возлияние. – Не беспокойтесь, он скоро вернется.

– Может быть, вы разыщете его? – сказала Энн, и голосом и взглядом требуя беспрекословного повиновения.

– Разыщу, – без особенной охоты подчинился Джон и отправился на поиски.

Энн стояла в задумчивости, не ускользнуть ли от своего галантного спутника: хотя путь предстоял неблизкий, все же можно было бы добраться домой и пешком, – но Джон, такой прямой и честный малый, стал для Энн уже почти как брат, и у нее не лежала душа проделать над ним такую шутку. Она стояла в нерешительности, почти не слыша музыки, не видя марширующих солдат, короля, герцогов, блестящих придворных, довольную веселую толпу, и невольно опустила глаза долу.

У ног своих она увидела лежавший на земле цветок – красную турецкую гвоздику, свежую, благоуханную. В естественном порыве – спасти цветок от ног прохожих, которые грозили его растоптать, – Энн наклонилась, подняла гвоздику и тут же невольно застенчиво оглянулась. Она стояла возле гостиницы, а в одном из окон верхнего этажа торчала фигура Фестуса Дерримена в окружении еще двух-трех таких же, как он, вояк. Фестус энергично закивал, приветствуя Энн, и знаками дал понять, что это он бросил ей цветок.

Что тут было делать? Швырнуть его на землю было бы как-то нелепо, а продолжать держать в руке – неловко. Энн, зажав гвоздику между указательным и большим пальцами, в нерешительности вертела ее туда-сюда, искоса на нее поглядывая, и в эту минуту увидела возвращавшегося трубача.

– Я нигде не могу разыскать Дэвида, – сказал Джон, хотя и не был этим опечален.

Энн все еще держала в руке гвоздику – небрежно, словно собиралась ее бросить, – и от неловкости, от сознания, что за ней наблюдают, неожиданно для себя протянула ее Джону.

Он просиял, принимая от нее цветок, и сказал:

– Глубоко признателен.

Тут только Энн поняла, какую бестактность допустила, разыграв эту сцену перед глазами Дерримена. Быть может, она заронила искру, из которой вспыхнет ссора.

– Это не моя гвоздика, – сказала она поспешно. – Она валялась на земле. Я дала ее вам просто так, не придавайте этому значения.

– Но все равно я сохраню ее, – сказал простодушный воин, словно знал повадки женского пола, и бережно спрятал цветок под мундир – между белым жилетом и собственным сердцем.

Фестус, наблюдавший эту сцену, вскочил на ноги, сердито напыжился и побагровел, отчего стал похож на тыквенный фонарь.

– Пойдемте отсюда! – испуганно предложила Энн.

– Не беспокойтесь, я провожу вас до дому, – сказал Джон. – Да, чуть было не позабыл… Там же лежит это письмо для папаши, которого он так ждет! Не прогуляетесь ли вы со мной до почты? А потом я провожу вас прямо домой.

Энн, опасаясь, что Фестус как коршун каждую минуту может налететь на них, рада была уйти куда угодно, лишь бы подальше, поэтому тотчас приняла предложение трубача, и они направились вместе через площадь.

Джон расценил согласие Энн как признак того, что сердце ее несколько смягчилось, и в самом радужном расположении духа появился на почте, заплатил, что следовало, и получил письмо.

– Так и есть – от Боба! – воскликнул он. – Отец велел мне тотчас прочесть письмо – на случай если там плохие вести. Прошу прощения, я вас на секунду задержу.

Он сломал сургучную печать и принялся читать письмо, а Энн молча стояла рядом.

– Он возвращается домой, чтобы вступить в брак! – воскликнул трубач-драгун, не поднимая глаз от письма.

Энн ничего не ответила. Лицо ее внезапно вспыхнуло, а мгновение спустя побелело так, словно от него отхлынула вся кровь. Но она постаралась скрыть свое волнение, а затем и совладать с ним, и Джон не заметил обуревавших ее чувств:

– Насколько я понимаю, он должен быть здесь в субботу.

– Вот как, – сдержанно отозвалась Энн. – И на ком же он собирается жениться?

– Этого я не знаю, – отвечал Джон, снова проглядывая письмо. – Она не из здешних мест.

В эту минуту в почтовую контору вошел запыхавшийся мельник и закричал:

– Давай его сюда, Джон! Я жду, жду этого письма! Этак и спятить можно!

Джон кратко сообщил отцу содержавшиеся в письме новости, и когда мельник понемногу оправился от удивления, снял шляпу и вытер сильно вспотевший лоб, они покинули вместе с Энн почтовую контору, предоставив Джону возвращаться одному. Мысль о предстоящей женитьбе Боба так поглотила мельника, что он совершенно не замечал бурного веселья, царившего вокруг, Энн же, по-видимому, тоже была так поражена этим сообщением, что прошла мимо гостиницы, даже не вспомнив о существовании Фестуса Дерримена.