Нам не трудно будет найти объяснение неожиданному предложению, сделанному мельником, если мы возвратимся к тому моменту нашего повествования, когда Энн, Фестус и миссис Гарленд разговаривали на вершине холма. Джон Лавде стоял поодаль, дабы не мешать беседе, при которой он явно был бы лишним, а его отец, уже разгадавший сердечную тайну сына, наблюдал в это время за выражением его лица. Оно было печально, и грусть, с какой Джон наблюдал, как миссис Гарленд привечала Фестуса, говорила яснее слов, что каждое движение ее губ наносит ему рану. Мельник любил сына не меньше, чем всякий другой мельник или любой другой джентльмен, и был очень огорчен, видя, в какое уныние впадает Джон из-за такого пустяка. Вот он и решил помочь ему и поскорее дать ход делу, с которым подождал бы еще с полгодика, будь он тут единственным заинтересованным лицом.

Ему уже давно полюбилось общество живой благодушной соседки, и он уже давно принял бы ее под свое покровительство, и не раз подумывал о том, что, если она войдет под его кров, это послужит к обоюдному их благополучию, хотя по своему происхождению и образованию она занимала в обществе более высокое положение. Словом, он ее полюбил: не безумно, но достаточно пылко для его возраста. Можно сказать, что после его сыновей, Боба и Джона, она стала ему всех дороже, хотя он прекрасно видел сеть морщинок в уголках ее некогда прекрасных глаз и понимал, что небольшое углубление на ее правой щеке едва ли может быть поэтически воспето, так как возникло в результате удаления нескольких отслуживших свою службу нижних зубов, произведенного неким Рутлем из Бедмута, зарабатывавшим себе на хлеб такого рода операциями на челюстях людей почтенного возраста. Но какое это могло иметь значение, когда у самого мельника на каждый вырванный у вдовы зуб не хватало по меньшей мере двух, да и старше ее он был на целых восемь лет! И вот чтобы сослужить Джону службу, он ускорил осуществление своих замыслов и сделал вдове предложение, когда стоял с ней вдвоем несколько поодаль от молодой пары.

Миссис же Гарленд, хотя уже давно не оставалась равнодушной к мельнику и временами задавала себе вопрос: «А что, если он…» – или: «Предположим, что он…» – и так далее в таком же духе, – тем не менее дальше этого в своих раздумьях никогда не шла, и поэтому предложение мельника все же застало ее врасплох. Без всякого притворства она ответила ему, что подумает, и на этом они расстались.

Такая неустойчивость взглядов, проявленная матерью, заставила и Энн задуматься, и неожиданно для себя она сделала вывод, что в этом случае ей самой надлежит проявить большую целеустремленность. Ее поразило, что мать, по-видимому, готова снизойти до мельника. Пока миссис Гарленд держалась несколько кичливо и советовала ей обратить внимание на Фестуса, Энн нравилось противиться этому и бунтовать, но как только на нее перестали оказывать давление, ею овладело тягостное чувство ответственности. Раз возле нее нет никого, кто мог бы мудро руководить ею и строить за нее честолюбивые планы, значит, она сама должна быть разумной и честолюбивой, и не следует ей потакать сердечной слабости, проявленной матерью: наоборот, ей нужно теперь оказать поощрение Фестусу как для блага матери, так и для своего собственного. Было время, когда один из братьев Лавде взволновал ее сердце, но то было давно, и тогда она еще не помышляла о различиях в общественном положении. В то время, как миссис Гарленд предавалась романтическим мечтам, Энн словно пробудилась от грез в холодном трезвом свете дня, и это пробуждение было неожиданным и пугало ее; Энн казалось, что она сразу постарела на несколько лет, не успев еще их прожить.

Но решить про себя, что должна выйти замуж за молодого йемена, было куда легче, чем предпринять для этого практические шаги, и Энн продолжала вести себя совершенно так же, как прежде, только взгляд ее стал чуть-чуть задумчивее.

Когда дня два спустя после посещения лагеря Энн вышла в садик, трубач-драгун обратился к ней через пять бобовых грядок и одну грядку петрушки:

– Слышали вы новость, мисс Гарленд?

– Какую? – отозвалась Энн, не поднимая глаз от книги.

– Король будет проезжать здесь завтра.

– Король? – Энн подняла голову.

– Да, король. Он направляется в Глостер и проедет этой дорогой. Если верно, что говорят, будто он должен сменить лошадей ровно в полночь в удейтской харчевне на границе между южным Уэссексом и средним, значит, прибудет сюда почти на рассвете, – продолжил Джон, решаясь, ободренный проявленным ею интересом, сократить расстояние между ними на одну грядку петрушки.

Из-за угла дома появился мельник.

– Вы слышали, мисс Энн, слышали вы, барышня, что приезжает король? – спросил он.

Энн ответила, что услышала об этом секунду назад, а Джон, не слишком, по-видимому, обрадованный появлением отца в такой момент, повторил все, что ему было известно по этому поводу.

– Значит, ты со своим полком отправишься, верно, его встречать? – спросил старик.

Джон ответил, что эта обязанность возложена на Немецкий легион, и, стоя между отцом и Энн, неуверенно добавил, что он мог бы, пожалуй, получить отпуск на эту ночь, если, быть может, у кого-нибудь появится желание подняться на перевал Риджуэй, где должен проезжать королевский кортеж.

Энн, зная уже, какие надежды лелеет в своем сердце храбрый драгун, и не желая его поощрять, сказала:

– Я не собираюсь никуда подниматься.

Старик мельник явно был разочарован, так же как и его сын.

– Но, может быть, захочет ваша матушка!

– Может быть. Я иду домой и могу спросить ее, если вам угодно, – сказала Энн.

Войдя в дом, она намеренно холодным тоном сообщила матери о сделанном им предложении. Миссис Гарленд, хотя и приняла уже решение повременить пока с ответом на матримониальные домогательства мельника, была вместе с тем очень рада принять участие в такой увеселительной прогулке и тотчас, не обращая внимания на Энн, вышла в сад, чтобы узнать все поподробнее, а вернувшись, сказала:

– Энн, я уже много лет не видела ни короля, ни королевский выезд и непременно пойду туда.

– Ах, вам-то что ж не пойти, маменька, – снисходительно, словно старшая, сказала Энн.

– Так значит, ты не пойдешь с нами? – растерянно спросила миссис Гарленд, не ожидавшая такого оборота.

– Мне есть над чем поразмыслить, вместо того чтобы из пустого любопытства тащиться куда-то ночью, – многозначительно сказала Энн, добродетельно поджав губы.

Миссис Гарленд была огорчена, но не отказалась от затеи. Когда подошла ночь, весть о том, что король будет проезжать мимо, уже разлетелась по всей округе, и многие жители деревни отправились поглядеть на процессию. Ушла и миссис Гарленд в сопровождении сына и отца Лавде, а Энн, оставшись одна, заперла на всякий случай дверь на засов, села и снова принялась размышлять над тем, какая огромная ответственность в вопросе выбора мужа легла на ее плечи теперь, когда выяснилось, что советам единственной своей наставницы она не может более доверять.

Тут раздался стук в дверь.

Первым побуждением Энн было замереть и не шевелиться, чтобы постучавший подумал, будто в доме никого нет, однако убедить в том незваного гостя оказалось не так-то легко. Он уже заметил свет в щели над ставней и, не получив ответа на свой стук, направился к дверям мельницы, которая, как это случалось иногда при большой загрузке, продолжала работать всю ночь. Оттуда помощник мельника снова проводил его до дверей жилища миссис Гарленд.

– Дочка-то обязательно должна быть дома, сударь, – сказал он. – Я обойду кругом, посмотрю, нет ли ее там, мистер Дерримен.

– Я хочу прогуляться с ней, поглядеть на короля, – сказал Фестус.

Энн вздрогнула, услыхав его голос. Судьба посылала ей превосходный случай распорядиться своей рукой и сердцем, как она теперь вознамерилась, однако столь противен был нашей героине Фестус, что она мгновенно забыла и это решение, и твердое намерение не ронять своего достоинства дружбой с Лавде. Проворно надев шляпку, она задула свечу, проскользнула черным ходом и поспешила вдогонку за матерью и ее спутниками. Она нагнала их у подножия холма.

– Как, ты все же передумала? – воскликнула вдова. – Что случилось, почему ты прибежала?

– В конце концов, я подумала, почему бы и мне не пойти, – сказала Энн.

– Ну и правильно, – искренне обрадовался мельник. – Куда лучше, чем сидеть дома одной.

Джон не сказал ни слова, но Энн, даже не видя его в темноте, почувствовала, как он рад, что она изменила своему намерению. Когда они добрались до перевала и вышли на большую дорогу, там уже собралось много народу из их деревни, и все расположились на травке между дорогой и живой изгородью. Было тихо и сухо, в небе ни облачка, и все наслаждались этой ночной прогулкой. Кое-где вдоль дороги стояли повозки, хотя почти все обладатели четырех или хотя бы двух колес укатили в город, чтобы встречать короля там. Отсюда, с вершины холма, хорошо был виден раскинувшийся внизу, освещенный ярче обычного морской курорт: верноподданные горожане зажгли в эту ночь все лампы, фонари и свечи, какие только имелись в городе, дабы достойно приветствовать королевский кортеж, если он прибудет до наступления рассвета.

Миссис Гарленд, шагая рядом с Энн, несколько раз подталкивала ее локтем, и та наконец сообразила: мать хочет, чтобы она взяла под руку трубача, который явно жаждет этого, но не смеет предложить. Энн, решительно не понимая, что такое нашло на мать, не пожелала принять безмолвно предлагаемую ей руку и постаралась уйти вперед вместе с мельником, который шел первым, указывая дорогу. Трубач, ободренный тем, что Энн все-таки присоединилась к ним, оставшись наедине с миссис Гарленд, отважился задать ей вопрос:

– С вашего разрешения, сударыня, мне желательно поговорить с вами кое о чем очень для меня важном.

– Да, пожалуйста.

– Мне бы хотелось получить разрешение ухаживать за вашей дочерью.

– Я так и знала, что вы это скажете, – без обиняков призналась миссис Гарленд.

– А вы не возражаете?

– Я предоставляю ей самой решать. Только сомневаюсь, что она вам позволит, даже если я ничего не буду иметь против.

Трубач вздохнул и повесил голову.

– Что ж, мне ничего не остается, кроме как спросить ее.

Наконец они выбрали местечко возле ограды, где и решили расположиться в ожидании прибытия короля. Отсюда дорога видна была днем на много миль к северу, да и ночью белела на довольно большом расстоянии. Они ждали и ждали, а королевский поезд все не появлялся, и ничто не нарушало тишины этой дивной летней ночи. Прошло еще полчаса, затем еще полчаса, и по-прежнему – никого. Энн уже начинала испытывать усталость, но догадывалась, почему мать не предлагает вернуться домой, и это было ей неприятно. Она бы давно предложила сама, но миссис Гарленд была так весела и оживлена, словно время близилось к полудню, а не перевалило за полночь, и мешать ее веселью было бы, пожалуй, жестоко.

Трубач, собравшись наконец с духом, сделал попытку вовлечь Энн в интимный разговор. То смутное приятное волнение, которое он испытывал еще неделю назад, превратилось теперь в столь живое чувство, что наш герой уже не в силах был сладить со своим пылким сердцем и неотступно старался остаться с Энн наедине, в чем и преуспел наконец, невзирая на все ее увертки. Мельник и миссис Гарленд ушли вперед шагов на пятьдесят, и Энн оказалась возле изгороди вдвоем с Джоном.

Но душа храброго музыканта была исполнена такого трепетного волнения и так страшилась собственной дерзости, что он не мог вымолвить ни слова, и трудно решить, заговорил бы он вообще на волнующую его тему, не приди ему на помощь церковные часы, которые пробили где-то в отдалении три часа пополуночи. Трубач-драгун вздохнул с облегчением и сказал:

– Слышите, часы бьют? Это соль-диез.

– В самом деле? Соль-диез? – учтиво поддержала разговор Энн.

– Да. Очень красивый звон. Я еще мальчишкой любил их слушать.

– Вот как? Эти самые часы?

– Да. А потом еще я держал пари с капельмейстером духового оркестра уэссекского ополчения. Он утверждал, что это нота соль, а я спорил, что нет, не соль. А когда мы выяснили, что это соль-диез, то не знали, кто же из нас выиграл.

– У этих часов не слишком густой звук.

– О нет! А самый красивый высокий тон знаете у каких часов? На церкви Святого Петра в Кастербридже – ми-бемоль. «Тум-м-м» – вот как они бьют. – И трубач извлек из своей груди глубокий гортанный ми-бемоль, доставлявший ему, по-видимому, неизъяснимое наслаждение даже в его теперешнем состоянии крайнего увлечения другим предметом.

– Может, мы пойдем вперед и присоединимся к маме? – сказала Энн, не столь захваченная красотой этого звука, как сам трубач.

– Обождите минутку, – робко, взволнованно произнес Джон. – Вот мы говорили о музыке… Боюсь, что звание старшего трубача не слишком престижно в ваших глазах.

– Вовсе нет. Я нахожу, что это вполне достойное звание.

– Я рад это слышать. Даже в королевском приказе говорится, что звание старшего трубача драгунского полка – почетно.

– В самом деле? Значит, я ненароком оказалась большей роялисткой, чем сама думала.

– Это звание дает мне довольно значительную годовую прибавку к жалованью рядового трубача.

– Это хорошо.

– И считается даже, что я не должен выпивать вместе с трубачами, которые служат у меня под началом.

– Ну разумеется.

– И, как сказано в военном приказе, мне надлежит (это так и сказано в приказе: надлежит) держать их в полном повиновении, и если кто-нибудь из них не выполнит мой приказ или позволит себе хоть малейшее непочтение в отношении меня, я могу посадить его на гауптвахту и доложить о нем начальству.

– У вас в самом деле весьма высокое положение, – без малейшего восторга заметила Энн, что, понятно, никак не могло подбодрить трубача, и он пробормотал:

– И, конечно, со временем, я буду занимать еще лучшее положение, чем теперь.

– Очень рада это слышать, мистер Лавде.

– Словом, короче говоря, мисс Энн, – продолжил Джон Лавде с храбростью отчаяния, – позвольте мне ухаживать за вами и питать надежду, что вы… Нет-нет, не уходите!.. Я еще не все сказал… питать надежду, что когда-нибудь, быть может, вы сделаете меня счастливейшим из людей. Не сейчас, а когда будет заключен мир и жизнь опять потечет тихо и гладко. Хотелось бы выразить это более складно и еще многое добавить…

– Мне ужасно неприятно, – сказала Энн с искренним огорчением, – но я никак не могу принять ваше предложение, мистер Лавде: поверьте, никак не могу.

– Я еще не все сказал. Посмотрели бы вы, какие уютные, хорошенькие квартирки устроили у нас в казарме для всех наших женатых старшин и старших трубачей, глазам бы своим не поверили.

– Казарма – это еще не все. А походная жизнь, а война?

– Вот это-то самое главное! – с надеждой воскликнул трубач. – У меня отец более состоятельный человек, чем у большинства наших капралов и сержантов, и в случае какого-нибудь несчастья его дом всегда будет вашим домом. Скажу вам по секрету: у него хватит средств, чтобы содержать нас обоих, и если вам не нравятся казармы – что ж, как только будет заключен мир, я могу тотчас заделаться мельником и фермером и поселиться дома, под одной крышей с вашей матушкой.

– Я уверена, что мама не даст нам своего благословения, – нашла новую отговорку Энн.

– Нет-нет, она предоставляет решать вам.

– Как? Вы уже говорили с ней? – удивилась Энн.

– Да. Мне казалось, что иначе было бы как-то негоже.

– Это очень благородно с вашей стороны, – сказала Энн, и лицо ее смягчилось: она не могла не оценить по заслугам такую честность и прямоту. – Но моя мать не имеет ни малейшего представления о солдатском житье-бытье и о том, какая жизнь ожидает жену солдата. Она наивна, как дитя, в этих вопросах, и поэтому, что бы она вам ни сказала, это не может повлиять на мое решение.

– Значит, у меня нет никакой надежды? – спросил несчастный трубач, вытерев лицо платком и жестом, исполненным отчаяния, спрятав платок в карман.

Энн молчала. Любая женщина, побывавшая хоть раз на ее месте, знает, как неприятна такая задача: из-за неравенства общественных положений отвергать человека, во всех других отношениях достойного, даже если он не задел вашего сердца. Пылкие поклонники не столь уж многочисленны даже в свите лучших из женщин, и потеря хотя бы одного из них равнозначна по меньшей мере утрате какой-то хорошей вещи, а их тоже не так-то много на свете.

– Вы не рассердились на меня, мисс Гарленд? – спросил трубач, видя, что она молчит.

– Нет-нет. Не будем больше об этом говорить. – И Энн пошла вперед.

Подойдя ближе, она заметила, что ее мать и мельник увлечены беседой того особого свойства, когда чем меньше говорится слов, тем она красноречивей и многозначительней. Словом, здесь с успехом разыгрывалось то, что потерпело неудачу у нее с Джоном. Полунамеки, недомолвки, да и вообще все поведение вдовца и вдовушки не оставляли сомнения в том, что мельник Лавде снова повторил миссис Гарленд то, что уже говорил прежде, и для Энн оставалось только неясным, к каким результатам привело это на сей раз.

Учитывая щекотливость положения, Энн старалась держаться несколько поодаль. Трубач, совершенно не подозревавший о том, какую роль сыграла в его сердечных делах маячившая впереди белая фигура (ибо отец еще ни словом не обмолвился ему о своих намерениях по отношению к миссис Гарленд), не подошел ближе, а остался у ограды, словно паж, не дерзающий приблизиться к принцессе, пока она не подаст ему знака. Тем временем стало светать. Миссис Гарленд и мельник были так поглощены друг другом, что не замечали, как бегут минуты и какие перемены производит это на небе и на земле, но Энн и трубач – каждый на своем одиноком посту, каждый погруженный в свои невеселые думы – наблюдали, как постепенно разгорается восток, видели всю гамму красок, все их оттенки и переливы. Мир насекомых и птиц пробуждался к жизни; вот уже проступили из темноты синие, желтые и золотые пятна – мундир Лавде. Наконец солнце выкатилось из-за горизонта: деревья, поля и далекие холмы вспыхнули, словно охваченные пожаром, а фигура драгуна-трубача с длинной, как колокольня, лиловой тенью позади ослепительно засверкала в первых лучах подобно статуе самого бога войны.

Время подходило к четырем часам, когда с той стороны, куда были устремлены все взоры, донесся стук копыт и скрип колес, и вскоре на белой ленте дороги появилось темное движущееся пятно и стало приближаться, поднимаясь по склону холма.

Тут среди ожидающих послышались возгласы: «Да здравствует король!» – прокатилось «ура!», и королевский кортеж проследовал мимо. Он состоял из трех дорожных карет, эскортируемых отрядом Германского легиона. Кто-то сказал Энн, чтобы она смотрела на первую карету (несколько смахивавшую на дилижанс и запряженную четверкой лошадей), так как в ней – король и королева, и Энн была вознаграждена за свои старания лицезрением профиля, похожего на тот, что чеканился на имевших в то время хождение монетах. Однако, так как королевская чета путешествовала уже всю ночь, а встречавших было не слишком-то много, никто из королевского семейства не выглянул из окна кареты. Кто-то сказал, что в первой карете едут и две старшие принцессы, но они оставались недосягаемыми для взоров. Во второй карете, тоже запряженной четверкой, ехали остальные принцессы, а в третьей – свита.

– Слава тебе господи, мне довелось увидеть моего короля! – воскликнула миссис Гарленд, когда весь королевский кортеж проехал мимо.

Но, кроме вдовы, никто не высказал удовлетворения, так как большинство, не учтя буколических вкусов короля, рассчитывало насладиться более пышным зрелищем, а какой-то старик проворчал угрюмо, что дураки они были – торчать тут, чтобы увидеть всего лишь три старые, запыленные кареты. Энн поглядывала по сторонам, солнце отражалось в ее глазах, и в них вспыхивали удивительные золотые искорки; солнце воспламеняло каштановые завитки на ее лбу, превращая их в червонное золото, а отдельные выбившиеся из прически волоски – в золоченую паутину. Энн искала глазами Фестуса, но его нигде не было видно.

Спускаясь с перевала, все посмотрели в сторону королевского курорта: ночной туман медленно отползал назад, открывая часть побережья, но море все еще было окутано туманной пеленой, сквозь которую, словно гигантские черные пауки, висящие в воздухе, проступали силуэты кораблей. Вот белое перышко дыма поплыло вверх там, где, по словам мельника, перед королевской резиденцией находилась батарея, и почти тотчас они услышали пушечный выстрел. В ответ салютовала пушка из замка, расположенного на острове, и орудия стоявших на рейде кораблей. Все колокола в городе подняли трезвон. Король и его семейство прибыли на место.