Весна пришла неожиданно: еще вчера царство снега казалось несокрушимым, а сегодня утром солнце обрушило на землю волны тепла. Снег стал вдруг ноздреватым, пахучим, в оврагах и падях засочились первые струйки талой воды. И побежали дни, теплые, радующие душу, рождающие надежду. Однако нет-нет да и подует с гор резкий ветер, начнет хозяйничать в степи, заберется под тэрлик, и кажется, будто и не было тепла. К берегам Скалистой начали свозить бревна. Со дня на день строители должны были приступить к сооружению моста. Намдак-гуай подвозил материалы и не переставая ворчал: не могли раньше мост построить, сколько горючего зря пропало, почитай, несколько тонн бензина в грязь вылили. Но конец этому пришел.

На одном из совещаний трактористов и шоферов Намдак-гуай поинтересовался, когда окупятся затраты на строительство моста.

Шаравдо дарга деловито щелкнул костяшками на счетах:

— Через два года. А потом мост будет приносить чистую прибыль. — Директор жадно затянулся папиросой.

— Значит, правильное это было решение строить мост? — спросил Гунгажав.

— Правильное, — согласился Шаравдо.

— Тогда распорядитесь, товарищ директор, чтобы строили ускоренными темпами, — предложил Намдак.

Весна принесла Санжажаву новые заботы и огорчения. Наступило время расплода мелкого рогатого скота, а кормов, соли и теплых подстилок не хватало. Не хватало и рабочих рук. Бывало, что одному человеку приходилось ходить за семьюдесятью — восемьюдесятью ягнятами или козлятами. Разве успеешь всех их вовремя накормить? И молодняк зачастую голодал. Неумело использовали и подсосный прикорм, не хватало теплых помещений. Молодняк начал слабеть. Санжажав созвал всех фельдшеров и санитаров и распределил между ними пастбища и фермы. Сам он с огромной докторской сумкой скакал от одного участка к другому на своем взмыленном коне. Санжажав знал, что в прошлом году и госхозе пало до пятнадцати процентов молодняка, и опасался, как бы и сейчас не случилось то же самое. Все чаще вспоминал он своих университетских преподавателей. Как бы сейчас пригодился бывшему студенту их добрый совет! «Что я за врач, если не могу ничего предпринять против падежа? «Что толку от такого доктора?» — скажут люди, и это будет справедливо».

Приехав как-то раз в контору, Санжажав застал там Галсандагву и, не здороваясь, с ходу бросил:

— Как дела на твоем участке?

Галсандагва поднял на него глаза, красные от бессонницы, стряхнул пепел с папиросы и угрюмо ответил:

— Падеж начался.

Санжажав помрачнел, нервно провел рукой по лицу — его опасения подтвердились.

— Я так и знал, — в раздумье произнес он. — Ничего удивительного нет, к зиме подготовились плохо. Да и потом, разве под силу одному чабану выходить, положим, девяносто ягнят? Конечно, нет.

— Как вы думаете, можно падеж приостановить?

— Не знаю. Главное, базы нет, ни помещений, ни нужных кормов. Вы сами-то думали об этом?

— Думал, — сердито отозвался Галсандагва.

— Что же это получается — я не знаю, вы не знаете, так и будем, значит, наблюдать, как дохнут ягнята? Нет, дорогой, ни один врач, если только он настоящий врач, не станет сидеть сложа руки при таком положении. Расскажите-ка поподробней: сколько молодняка пало, сколько больных.

— В семи отделениях из трех тысяч шестисот ягнят пало двести семьдесят три; еще триста совсем ослабели. В эти двести семьдесят три входят не только заболевшие, но и те, что не перенесли холода и плохой кормежки. И таких не менее пятидесяти. Выходит, мы с вами летом напрасно глотку драли насчет подготовки к зиме, все осталось по-старому, помещений нет, кормов тоже, людей не хватает.

— Да, с нашим директором трудно договориться. Он и сейчас ничего знать не желает. Я давно подметил: как только успехи какие-нибудь, так сразу рапорт посылает — о достижениях, а в недостатках всех винит, кроме себя. Ну, я с ним еще поговорю. Ждать, видно, больше нечего. Под лежачий камень вода не течет.

Чем окончился разговор Санжажава с директором, Галсандагва так и не узнал. Только всю ночь напролет за тонкой перегородкой, отделявшей комнату Санжажава от квартиры Галсандагвы, раздавались шаги. «Ничего не вышло у Санжажава», — решил зоотехник. Но вскоре после этого, когда они с ветврачом обсуждали в конторе план дальнейшей работы и Галсандагва делал карандашом пометки в своем рабочем блокноте, тишину маленького поселка нарушили шум и фырканье нескольких машин. Это были ЗИС-5 и ЗИС-150. Они доставили из аймака людей, которые должны были помочь перевозить корма поближе к стойбищам. Выйдя на крыльцо, Санжажав жадно вдохнул холодный, еще по-зимнему морозный воздух, и от этого у него навернулись на глаза слезы, перехватило дыхание. Он распределил людей по участкам, дал им в проводники аратов, и они сразу же поехали возить сено, хотя день клонился к вечеру и на долину уже легли сиреневые тени. Бригада из аймака пробыла в госхозе всего несколько дней, но успела сделать много. Молодняк больше не голодал, случаи падежа стали редкими. Санжажав повеселел и, не скрывая своей радости, сказал Галсандагве:

— Видал? Все наши беды произошли из-за плохой подготовки к зиме и весне.

В ответ на это зоотехник как-то криво усмехнулся:

— Получается, что заготовка кормов тоже входит в задачи врачей и фельдшеров. А кто скот лечить будет?

Разговор этот происходил накануне совещания — его созвал Санжажав, чтобы поговорить с аратами, посоветоваться, как с меньшими потерями закончить весенний сезон. Было высказано немало дельных предложений. Их Санжажав брал на заметку. Его засыпали вопросами; на одни он сам отвечал, на другие не мог и обращался за помощью к старым, опытным скотоводам, к Галсандагве. После собрания зоотехник подождал, пока Санжажав соберет свои бумаги, и, шагая рядом с ним по улице, утонувшей в потемневших сугробах, спросил с плохо скрываемым удивлением:

— Как это вас, Санжажав, на все хватает? Вы беретесь за любое дело! Двужильный вы, что ли?

В темном весеннем небе загорались звезды. Они везде: над родной столицей и далеко от нее, над маленьким госхозным поселком. Наверное, и Цэрэндулма видит их! Было очень тихо. Санжажаву вдруг стало грустно от этой тишины, и он не сразу ответил:

— Так, видно, поступает каждый, у кого не спит совесть.

Заботы о молодняке заслонили от Санжажава все остальные дела, он даже забыл о животных, находившихся на карантине, а когда вспомнил, первым долгом отправился к Цэдэву. За ночь подморозило, дорога покрылась ледяной коркой, сверкавшей на солнце, конь шел нехотя, то и дело косясь на седока и выгибая крутую шею. Под копытами у него похрустывал ледок. Степь, казалось, еще не пробудилась от зимней спячки. «Ничего, — думал Санжажав, — пройдет несколько дней — и зима отступит». Будь же благословенна пора пробуждения — ранняя весна, ты не менее прекрасна, чем время самого буйного цветения, ибо в тебе заложено начало грядущих светлых дней!

Санжажав приехал на место гораздо позднее, чем он рассчитывал. Солнце стояло уже высоко, когда показалось урочище, где зимовал карантинный скот. Цэдэв только что задал скоту сена и теперь стоял возле юрты в своем стареньком, изношенном дэле. Прикрыв ладонью глаза от солнца, он пристально вглядывался в показавшегося вдали всадника. Узнав доктора, побежал ему навстречу. Захлебываясь от волнения, Цэдэв рассказывал: да, падеж в его стаде был, но совсем маленький. И, как он считает, не по его вине, просто животные не перенесли болезни.

Санжажав обследовал стойбище. Ох, ленится еще Цэдэв. Подстилка у животных жиденькая, место, где они спят, не расчищено. Видя, как хмурится Санжажав, Цэдэв заискивающе смотрит ему в глаза, но ни о чем не спрашивает. Первым молчание нарушил Санжажав:

— Цэдэв!

— Слушаю вас, Санжажав-гуай.

— Как же не будет падежа, если скот спит невесть на чем? У тебя что, соломы не хватает?

Голос у Санжажава суровей, чем обычно. Цэдэв опускает глаза и старательно разглядывает свои гутулы. Больше Санжажав не сказал ни слова, только покачал головой и велел принести ему лопату. Стойбище было сильно запущено. Санжажав весь взмок, разбивая лед, ему пришлось даже сбросить шапку и расстегнуть дэл у ворота. Цэдэв снова убежал и вернулся с фельдшером. Они принесли лопаты и кайло. Полдня ушло на приведение в порядок стойбища. Оно было очищено ото льда и, покрытое сухой подстилкой, радовало глаз.

— Теперь вы знаете, каким должно быть стойбище? — спросил Санжажав. — Сможете поддерживать его в таком состоянии?

Цэдэв сконфуженно улыбнулся.

— Сможем!

— Уж он сможет! Не слушайте его, товарищ доктор, — вмешался фельдшер.

— Посмотрим. Слово надо держать. Верно, Цэдэв?

Санжажав уже заканчивал осмотр стада, а солнце садилось за горизонт, когда в урочище приехал посыльный, — главного ветврача требовал к себе директор. Перед отъездом Санжажав зашел в юрту поговорить с Цэдэвом. У Цэдэва был уже не такой подавленный вид — он немного приободрился. На прощанье Санжажав сказал ему:

— Я непременно зайду к твоей матери. Спросит о тебе — скажу: к лучшему изменился сын, ленится меньше.

Санжажав взялся за поводья, когда Цэдэв смущенно обратился к нему:

— Доктор-гуай, я хочу кое о чем спросить вас. Можно?

— Конечно! Что у тебя еще?

Однако Цэдэв не торопился и все переминался с ноги на ногу.

— Может быть, в другой раз? — нетерпеливо сказал Санжажав.

Откладывать до другого раза Цэдэв не хотел. Он подошел к Санжажаву и положил руку на край седла.

— Лучше я сейчас спрошу. Только не знаю, как начать.

— Ну, что там у тебя случилось?

— Доктор, вы бываете во второй бригаде и, верно, знаете, как себя чувствует Ринчинханда.

К превеликому удивлению Цэдэва, Санжажав улыбнулся и, как ни в чем не бывало, ответил:

— Так бы и сказал. Я был там совсем недавно. Она чувствует себя хорошо.

— Понятно, — с облегчением вздохнул Цэдэв и почему-то отвернулся.

Санжажав мягко спросил:

— Я скоро опять там буду. Может, передать ей что-нибудь?

Цэдэв только головой покачал: чего там передавать — и пошел к юрте. Всю дорогу Санжажав думал о Цэдэве. Интересно, как сложится его жизнь? Каким он станет, этот неуклюжий, слабовольный парень?

Санжажав так увлекся своими мыслями, что перестал подхлестывать коня, а тот, воспользовавшись случаем, плелся шагом. Опомнился Санжажав, лишь когда солнце уже село и только отблеск его невидимых лучей окрасил горизонт в бледно-розовые тона. Санжажав хлестнул коня, и тот, сердито закусив удила, в один миг домчал его до дома.

Было уже за полночь, а Санжажав еще не ложился. По старой привычке он подводил итоги за день, блокнот, казалось, распух от всевозможных записей; тут были и диагнозы, и истории болезней, и методы лечения, и многое другое. Обычай записывать все, что произошло за день, Санжажав завел с первого дня приезда в госхоз. На плите уютно заворчал чайник. Санжажав налил в стакан крепкого до черноты ароматного чаю, и ему вдруг захотелось прочесть свои первые записи. Санжажав с улыбкой переворачивал страницу за страницей, как будто и не он писал эти сбивчивые, торопливые строки. Вот его запись о Ринчинханде. Милая девушка! Она первая поверила в его силы, поддержала его. Он непременно навестит ее в ближайшее время, как только соберется во вторую бригаду. Перевернул еще несколько страниц. Вот его знакомство с Цэдэвом, их разговор. Потом встреча с матерью Цэдэва.

А это что? Кровь бросилась Санжажаву в голову. Гулко забилось сердце. Кривые строчки, перечеркнутые слова — стихотворение о Долгорсурэн, первая запись, посвященная ей:

В конце стихотворения стояло несколько жирных вопросительных знаков. Дальше было написано: «Хороших девушек, таких, как Долгорсурэн, много. Но почему она все время норовит поссориться со мной?» Санжажав тихонько засмеялся. А что, если они с Долгорсурэн когда-нибудь будут вместе и она доберется до его блокнота? Ох, и достанется ему! Санжажав перевернул страницу. Вот запись о лошадях, которые погибли на скачках. Он так и не разгадал причины…

Давно уже перевалило за полночь, когда Санжажав сел за письмо своим университетским преподавателям. Еще утром он решил написать им. Надо было посоветоваться по некоторым вопросам. Закончив письмо приглашением приехать к нему на лето, Санжажав расправил затекшие руки. Начинало светать.

Разбудил Санжажава громкий стук в дверь. Он открыл глаза — на пороге стоял директор.

— Ну и спишь ты, доктор! Хоть из пушки пали — не разбудишь. Поднимайся, на работу пора!

Было уже совсем светло. Солнечные блики лежали посреди комнаты — значит, время близилось к полудню. Санжажав стал быстро одеваться. Впопыхах он никак не мог попасть в рукава, Шаравдо терпеливо ждал, рассматривая книги, лежавшие на столе.

— Ну, доктор, как дела с молодняком?

— Порадовать вас не могу.

— Как же так? Зоотехников и фельдшеров полно, а молодняк гибнет! Почему, спрашивается? Мер, значит, не принимают!

— А разве вы забыли ваш приказ: все силы бросить на уборку? Вот мы и остались к весне без теплых помещений, без… — Он не договорил.

Директор жестом прервал его, нахмурился:

— Сейчас еще припомнишь, как я тебе соломы не давал? Только знай, араты веками обходились без соломы! Ведь земледелие мы в последние годы стали развивать. Тебе это, конечно, неизвестно. И учти, в те времена ни ветврачей, ни зоотехников в помине не было. И ничего! Сейчас вас целая армия, а что толку? Ну что, скажи ты мне, дураку, толку?

— Не в одной соломе дело, товарищ директор.

— Ладно, приходи скорее в контору, поговорим. Только предупреждаю — приятного будет мало.

— А я и не сомневаюсь в этом, — не выдержал Санжажав. — Захочется вам поругаться — вы и зовете меня. Видно, больше не с кем.

Неизвестно почему, Шаравдо вдруг расхохотался. Его грузное тело сотрясалось от смеха. Вытирая слезы, он сказал:

— Не человек ты — бензин. Ну, а я люблю спичкой чиркать, вот и вспыхивает огонь.

Санжажав натянуто улыбнулся.

— Каковы же все-таки потери, доктор?

— Голов около пятисот.

— С ума сойти можно! А падеж прекратился?

— Почти.

— Почти! Нет, вы только послушайте, что он говорит! Плохо вы исполняете свои обязанности, товарищ ветеринарный врач. Под суд меня хотите подвести! Подумать только — пятьсот голов! Ладно, приходите в контору, там разберемся.

* * *

«Работы невпроворот, а тут еще на совещании сиди», — с досадой думал Санжажав, идя в контору.

В маленьком тесном кабинете директора людей собралось немного, но было темно от табачного дыма и шум стоял невообразимый. Санжажав присел на единственный свободный стул. Ну, сейчас начнется! Он внутренне подобрался, приготовился к крутому разговору.

Но Гунгажав дарга сказал:

— Товарищ директор, давайте ближе к делу, и отпустим наших докторов — работа не ждет.

Шаравдо хлопнул ладонью по столу.

— Товарищи! Строители простаивают. А этого нельзя допускать. Будем строить коровник. Только надо решить, где лучше его поставить. Вопрос этот спорный. Прошу высказываться.

— А вы расскажите, как планируется строительство других объектов, — попросил кто-то.

— Мы намерены ежегодно строить по нескольку помещений для крупного рогатого скота, главным образом для коров, голов на сто каждое. Строить будем на берегу реки, ближе к центральной усадьбе. Это и для транспортировки удобнее и электричество проще будет туда провести, чтобы механизацию начать, и руководить производством станет легче.

С места поднялся Галсандагва. Под желтовато-смуглой кожей заходили желваки.

— А как мы этих коров кормить будем, интересно? Ведь силосные ямы далеко. Особенно ямы с кукурузным силосом.

— А машины у нас для чего? Будем подвозить. Кстати, жилые дома для рабочих тоже будем там строить. Обеспечим скот кормами, не беспокойтесь.

— А сено как будем доставлять? А солому? А свеклу? — спросил Санжажав. — Тоже машинами? Да ведь одной корове надо четыре тонны сена. Выходит, все госхозные машины круглый год будут одни коровники обслуживать.

Послышался смешок. Только сейчас Санжажав увидел Долгорсурэн. Удивительно, как умеет эта девушка оставаться незамеченной! С явным намерением вогнать доктора в краску, она бросила:

— Зато уважаемому доктору будет совсем близко на работу!

Санжажав не остался в долгу и с самым серьезным видом ответил:

— Верно, начальников у нас много, и каждый заботится о своих удобствах.

Санжажав попал в самую точку, потому что раздался взрыв смеха.

— Потише, молодежь! Нечего смеяться над директором!

— Давайте, товарищи, посерьезнее, — решил выручить директора Гунгажав, — продолжим наше обсуждение.

— Если построить коровники и другие помещения вблизи центральной усадьбы, а машин для подвозки кормов окажется мало, надо будет подумать о лошадях, — вставил свое слово механик, человек средних лет, очень разумный, но немного медлительный.

— Может, товарищ Санжажав скажет, что он думает по этому поводу? — спросил Гунгажав.

— Скажу, — ответил Санжажав. — Мне кажется, что план директора страдает одним маленьким недостатком. Дело в том, что он построен лишь с учетом нынешних условий. А где перспектива? Поселок будет расти, и наши будущие фермы неизбежно попадут в самый его центр. Этого допустить нельзя. Потом проблема кормов. Даже при грубом подсчете видно, что нам не обеспечить подвоз сена и силоса.

— Конкретнее, — перебил его Гунгажав, — что вы предлагаете?

— Строить надо не возле самого поселка, а дальше к северу, вдоль реки. В окрестностях озера Холбо. То есть ближе к посевам кормовых, сенокосам, там хорошие пастбища и много воды.

Галсандагва поддержал предложение доктора. Дондок тоже, чем немало удивил не только Санжажава, но и директора. Однако последнее слово оставалось за директором, и теперь все ждали, что он скажет. Шаравдо, ни на кого не глядя, нервно вертел в руках ручку, тщетно пытаясь притвориться равнодушным. Его выдавали красные пятна на лице и взмокший лоб.

Первой нарушила тишину Долгорсурэн:

— Санжажав-гуай в свое время выступил против строительства зернохранилища. А сейчас он думает, я ему спасибо скажу за то, что скот будет топтать посевы. Благодарю вас, товарищ доктор. Только… — она на мгновение остановилась, — не рассчитывает ли доктор, работая в отдаленных местах, остаться бесконтрольным?

— Простите, но я не имею привычки жертвовать государственными интересами ради личных. Хотя вам это, видимо, непонятно, поскольку по себе судите, — с иронией произнес Санжажав.

— Разговор не по существу, — прервал доктора Гунгажав, — представляю, что было бы, живи эти двое в одной юрте!

Санжажав вдруг подмигнул Долгорсурэн и весело сказал:

— А у нас с ней разногласий еще больше, чем вы думаете. Правда, Долгорсурэн?

Девушка покраснела, потом побледнела и под общий смех и шутки пулей вылетела из кабинета, бросив на ходу:

— Зубоскал!

— Давайте решать, товарищ Шаравдо! Время идет, — сказал Гунгажав.

— А что мне решать! Пусть вот он решает, — кивнул директор в сторону Санжажава.

— Предложение доктора имеет свои преимущества, — негромко, но отчетливо сказал Дондок.

Шаравдо умел, когда это было неизбежно, покоряться обстоятельствам. Поборов неловкость и покусывая от волнения губу, он предложил осмотреть места будущего строительства и составить акт.