«Радиоактивность» – термин, который придумала Мари в 1898 году для описания интересного феномена в научном отчете, – фигурировал в документах Нобелевской премии по физике 1903 года и быстро распространился в широкой прессе. Новостные агентства не отставали от ученой пары, которая работала в полуразвалившемся сарае.
«Нас осаждают письмами и визитами фотографы и журналисты, – рассказывала Мари брату сразу после объявления о премии. – Хочется зарыться куда-нибудь в землю, чтобы найти хоть немного покоя…» Через пару недель стало ясно, что нежелательное внимание, которое, как надеялись Кюри, вскоре сойдет на нет, только нарастает.
«Вечный галдеж, – писала она Юзефу в середине февраля 1904 года. – Люди изо всех сил мешают нам работать. Теперь я решила быть смелой и не принимаю никаких визитеров – но они все равно по-прежнему беспокоят меня. Наша жизнь совершенно испорчена почестями и славой». Пьер вторил ее жалобам, сообщая коллеге о том, как «журналисты и фотографы из всех стран, сколько их ни есть на земле» «дошли до того, что воспроизводят разговоры моей дочери с няней и описывают черно-белого кота, который живет у нас дома». Охотники за автографами, искатели полезных знакомств, «а иногда даже ученые наведываются к нам в чудесную квартиру на улице Ломон». Немецкий химик Вильгельм Оствальд посетил сарай Кюри и описал его как «нечто среднее между конюшней и картофельным погребом», присовокупив такие слова: «Если бы я не видел верстака с химической аппаратурой, то подумал бы, что это розыгрыш».
Мари пачками выбрасывала письма от поклонников, но признавалась, что не могла удержаться и прочитывала некоторые из них. «Там были сонеты и поэмы о радии, письма от разных изобретателей, письма от спиритов, философские письма. Вчера один американец прислал письмо с вопросом, позволю ли я ему назвать в мою честь скаковую лошадь».
В научных журналах радиоактивность сотрясала основания физики и подвергала сомнению такие концепции как «атом» и «элемент». Эрнест Резерфорд, который перебрался из Кавендишской лаборатории в университет Макгилла в Канаде, проводил там эксперименты с новым коллегой и предположил, что радиоактивные атомы меняют свою идентичность, когда испускают альфа- или бета-лучи. Эти лучи, утверждал Резерфорд, на самом деле представляют собой субатомные частицы. Выбрасывая их, атом одного типа превращается в атом другого типа – то есть один элемент меняется, превращаясь в другой элемент.
Трансформация или трансмутация элементов давным-давно была списана со счетов как заблуждение средневековых алхимиков. Современный ученый двадцатого столетия не осмеливался и заикнуться о превращении свинца в золото. Однако Резерфорд настаивал, что сама Природа, по всей видимости, баловалась своего рода обратной алхимией. Вместо того чтобы поднимать простейшие металлы до ранга драгоценных, естественные спонтанные трансмутации радиоактивности вызывали дезинтеграцию и распад. Все указывало на то, что серебристое поблескивание урана, яркий свет тория и даже светящаяся голубая аура радия в итоге должны превратиться в тусклый свинец. В промежутках между ураном и свинцом в периодической таблице преобладала неоспоримая нестабильность.
Эти открытия встревожили Дмитрия Менделеева. Формулируя свою периодическую систему, Менделеев исходил из предпосылки, что истинные элементы неизменны. Более того, он рассматривал атом как неделимую сущность без составляющих частей. Каждый элемент, полагал он, состоял из своих собственных атомов, имеющих характерную форму и особый атомный вес, идентичных между собой и отличающихся от атомов всех остальных элементов. Он приветствовал открытие радия и разместил новый элемент в отредактированной периодической таблице, которую издал в 1903 году, после того как мадам Кюри определила его атомный вес как 225+/-1. Размещение радия в таблице под барием имело для Менделеева химическое оправдание, поскольку радий – так же как барий, кальций и другие элементы в том же вертикальном ряду – легко соединялся с элементами из группы галогенов, образуя соли, такие как хлорид радия и бромид радия. Но он еще не отвел полонию или актинию никакое из остававшихся пустыми мест, да и радий вызывал у него сомнения. «Скажи мне, пожалуйста, – по слухам, вопрошал великий химик своего друга-русского, – много ли солей радия на всей земле? Пара граммов! И на таком шатком основании они хотят разрушить все наши привычные представления о природе вещества?»
Однако в глазах мира скудость запасов лишь увеличивала ценность радия. Этот элемент привлекал даже больше внимания, чем его скромные первооткрыватели. Новое периодическое издание Le Radium дебютировало в Париже в январе 1904 года как мостик между научными открытиями и пылким любопытством публики. Передовица в его первом номере призывала читателей прочесывать свою местность в поисках нетронутых месторождений полезных ископаемых и отправлять любые перспективно выглядящие образцы на анализ. Санкт-Йоахимстальская шахта в Богемии, которая некогда отсылала тонны своих предположительно бросовых отходов супругам Кюри, теперь не желала расстаться ни с одной крошкой.
Финансовую поддержку журналу Le Radium оказывал промышленный химик Эмиль Арме де Лиль, которому принадлежала фабрика в Ножан-сюр-Марне, производившая из коры хинного дерева лекарства на основе хинина для лечения малярии. Признавая медицинский потенциал радия, Арме де Лиль решился расширить свой бизнес через договоренность с Кюри. В обмен на их советы и сотрудничество он был готов взять на себя промышленную экстракцию солей радия и платить супругам готовым продуктом. Новое предприятие открылось в апреле 1904 года рядом с производством хинина и получило название Sels de Radium – «Соли радия». В отличие от «Центрального общества химической продукции», которое помогало супругам Кюри, прибавив экстракцию радия к своей разнообразной деятельности, «Соли радия» существовали исключительно ради этой цели.
В июне, когда Пьер и Мари должны были отправиться в Стокгольм, чтобы выступить с обязательной Нобелевской лекцией, они сочли себя слишком нездоровыми для этой поездки, поэтому попросили об отсрочке. Пьер страдал от сильных болей в ногах и спине. Мари снова была беременна и ограничивала свою активность, чтобы доносить беременность до положенного срока. Вместо того чтобы ехать в Швецию, они начали перенос своих исследовательских проектов из старого сарая на задах промышленной школы в новое помещение. Нобелевская премия побудила Сорбонну создать специально для Пьера должность профессора общей физики, параллельно пообещав ему лабораторию, которой должна была заведовать Мари на правах chef de travaux [14]. На тот момент новая лаборатория Кюри была всего лишь пустым помещением во флигеле Сорбонны на улице Кювье, но вскоре к нему должны были пристроить дополнительные комнаты.
Стараясь беречь силы, Мари попросила пару месяцев освобождения от преподавательской деятельности в Севре и наняла одну из своих любимых учениц развлекать Ирен. Стеснительная шестилетняя девочка совершенно непринужденно чувствовала себя в обществе Эжени Фейтис, которая стала постоянной фигурой на воскресных сборищах у Кюри. Мари готовила эту молодую студентку Севра к исследованиям по физике на уровне доктора наук, но в то же время из нее получилась идеальная няня. Однажды Эжени водила Ирен по севрской коллекции естественной истории, где девочку буквально заворожил огромный зуб исчезнувшего мамонта. Она вслух поинтересовалась, не встречала ли Эжени когда-нибудь настоящего мамонта – ведь она так намного старше нее. После того как Эжени объяснила, что родилась не настолько давно, Ирен решила расспросить об этом животном своего дедушку, когда они вернутся домой.
Обложка первого номера Le Radium с фотографией Мари и Пьера Кюри, их коллеги Г. Бемона и их пьезоэлектрических кварцевых весов
На этом этапе исследований Мари заботило сохранение свойств материала с течением времени. Полоний, первый открытый ею элемент, имел тенденцию распадаться быстро – за считанные месяцы. Она все еще не собрала достаточное его количество, чтобы определить спектр или атомный вес. Была причина опасаться, что полоний может разделить судьбу страны, в честь которой был назван, исчезнувшей с карты Европы. Один ученый из Берлина, Вилли Марквальд, уже презрительно назвал полоний фантомом и продвигал на его место свой новооткрытый «радиотеллурий». Мари подозревала, что радиотеллурий Марквальда и ее полоний – на самом деле один и тот же материал, но ей нужно было доказать эту точку зрения с помощью убедительных экспериментов.
Вторая дочь супругов Кюри, Ева-Дениза, родилась декабря 1904 года. Сохранившая болезненные воспоминания о том, как малышка Ирен во младенчестве теряла вес, Мари сразу же наняла кормилицу. 1 февраля она снова начала вести занятия в Севре. «Маленькая Ева спит очень мало, – сообщала она Юзефу в марте, – и энергично протестует, когда я оставляю ее, бодрствующую, лежать в колыбельке. Поскольку стоицизма мне не хватает, я ношу ее на руках, пока она не успокоится».
Той весной Кюри наконец почувствовали себя достаточно здоровыми, чтобы поехать в Стокгольм и прочесть лекцию, обязательную по требованиям Нобелевской премии, которую давно задолжали. На специальном собрании в Шведской академии наук 6 июня 1905 года Мари сидела рядом с Пьером на трибуне, пока он описывал серьезные последствия радиоактивности.
Все радиоактивные вещества, говорил он, похоже, находятся «в процессе эволюции… постепенно трансформируясь» из одного в другое. Атом урана, который испустил урановый луч, перестает быть ураном и становится другим элементом. Действительно, тот факт, что уран и радий в природе всегда встречались вместе, служил доказательством того, что один порождал другой посредством постепенного процесса в течение эонов.
Пьер позаботился в своем сравнительно кратком выступлении назвать около двадцати других ученых, чьи исследования внесли вклад в современное понимание радиоактивности. Чаще всего он упоминал Мари, старательно отделяя исследования, с которыми она справлялась в одиночку, от работы, которую они делали вместе, или проектов, предпринятых им либо самостоятельно, либо с другими сотрудниками.
Альфа- и бета-«лучи», изначально получившие название от Резерфорда, с тех пор показали себя как частицы, размеры которых широко варьировались. Своими реакциями на магнитное притяжение они обнаруживали противоположные электрические заряды. «Мы, я и мадам Кюри, подтвердили, что бета-лучи несут отрицательный электрический заряд. Альфа-лучи… ведут себя как снаряды в тысячу раз более тяжелые и заряженные положительным электричеством». Третий тип радиоактивности – «гамма-лучи», обладавшие большей проникающей способностью, чем остальные два типа вместе, – были открыты в 1900 году французским физиком Полем Вийяром (Виллардом) и показали себя как электрически нейтральные.
Вдобавок к этим трем типам эмиссий радиоактивные элементы также излучали тепло. Пьер и его протеже Альбер Лаборд недавно измерили тепло, излучаемое радием. Всего за час, пришли они к выводу, мера радия могла поднять температуру равной меры воды от точки замерзания до точки кипения.
Помимо лучей, частиц и тепла, три из пяти известных радиоактивных веществ – а именно торий, радий и актиний – выделяли нестабильный газ. Здесь Пьер продемонстрировал запечатанную ампулу с таким газом, которую привез из Парижа. Он сказал, что это невидимое вещество само является радиоактивным, претерпевающим собственную трансформацию в этот самый момент. И все же радий, который выделял этот газ – а также в изобилии испускал альфа-лучи и генерировал впечатляющее количество тепла, – не демонстрировал никакого измеримого уменьшения материала даже после нескольких лет пристальных наблюдений. Полоний же, напротив, уменьшился вдвое за несколько месяцев, «а после нескольких лет почти полностью исчез».
Упоминая о повреждениях, которые наносил радий, если держать его близко к телу, Пьер признал, что этот элемент может «стать очень опасным с преступных руках». Он вслух задался вопросом о том, «на пользу ли человеческому роду знание тайн Природы». А в ответе упомянул о мощных взрывчатых веществах Альфреда Нобеля, которые как помогали «прекрасному труду», так и были «ужасным средством уничтожения».
«Я из тех, кто вместе с Нобелем верит, – сказал в заключение Пьер, – что род людской будет извлекать из этих открытий больше блага, чем вреда».
По возвращении супругов Кюри из Швеции французская Академия наук избрала Пьера своим членом. Как официальный академик он теперь имел право самостоятельно представлять результаты исследований, и ему больше не нужно было обращаться к Габриэлю Липпману или Анри Беккерелю, когда в следующий раз один из членов лаборатории Кюри совершит достойные упоминания открытия. Помимо его самого, Мари и их друга Андре Дебьерна, новая группа исследователей во флигеле Сорбонны включала сотрудника Пьера, Альбера Лаборда, и двух других независимых ученых наряду с двумя préparateurs [15], один из которых последовал за четой Кюри из промышленной школы, и парой студентов-аспирантов.
Мари продолжила сосредоточивать усилия на полонии. С момента возвращения к работе после рождения Евы она неоднократно наблюдала свой полоний, чтобы установить скорость его распада. Опыт работы с недолговечными радиоактивными газами и продуктами их распада показал, что каждый из них рассеивался наполовину за конкретный период времени, и это «половинное значение» составляло его определяющую черту, столь же характерную, как узор спектральных линий. Хотя четыре из пяти твердых радиоэлементов распадались слишком медленно, чтобы замерить срок их распада, полоний, казалось, был решительно настроен на саморазрушение. К первому дню рождения Евы Мари могла с уверенностью утверждать, что полоний достигал состояния полураспада за 140 дней. Учитывая, что 140-дневный период полураспада полония точно соответствовал тому периоду полураспада, который Вилли Марквальд приписывал своему радиотеллурию, вывод мог быть только один. «Полоний и радиотеллурий – одно и то же вещество», – заявляла Мари в докладе, который Пьер зачитал в Академии 29 января 1906 года. Более того, настаивала она, «очевидно, что использовать следует именно название полоний» в знак уважения к его более раннему открытию и статусу первого сильно радиоактивного элемента, обнаруженного с помощью новых средств, изобретенных «мною и месье Кюри».
Семейство Кюри провело пасхальные выходные в деревенском домике в Сен-Реми-ле-Шеврезе, что к юго-западу от Парижа. На тот момент это было их любимое место отдыха, где было в изобилии лужаек и прудов, которые можно было изучать или просто отдыхать рядом с ними. Родители наслаждались редким солнечным днем под открытым небом, наблюдая, как Ирен гоняется за бабочками, и вместе смеясь над забавными ужимками Евы. Пьер возвращался в Париж вечером в понедельник, а Мари решила остаться еще на день ради дочерей. В среду она присоединилась к Пьеру в городе на ужине Физического общества в ресторане «Фойо». А в четверг все переменилось.
Мари с Ирен и Евой, 1905 г.
День выдался дождливый. Пьер спешил со встречи в Ассоциации профессоров научных факультетов через перекресток с оживленным движением на улице Дофин, неподалеку от Нового моста, и столкнулся с одной из лошадей, тащивших тяжело груженную двадцатифутовую повозку. Хотя возница впоследствии клялся и божился, что заворачивал лошадей, чтобы не наехать на упавшего человека, заднее колесо повозки раздробило Пьеру череп, и он скончался на месте, прямо на улице. Визитные карточки в кармане помогли полиции опознать его.
Тот день, 19 апреля 1906 года, начавшийся как любой другой, к вечеру принес Мари ужасное горе, она рыдала, «не ощущая ничего, кроме безысходности и отчаяния».
Поначалу ей была нестерпима мысль рассказать Ирен правду, поэтому она сказала лишь, что Пэ, таково было домашнее прозвище отца, не вернется сегодня домой, потому что ударился головой. Когда вечером в их дом принесли и уложили в свободной спальне его тело, Мари обнаружила, что оно еще не полностью остыло. Ей показалось, что он выглядит странно безмятежным, как спящий, хотя она видела под бинтами обнаженную лобную кость, а его одежда промокла от крови.
Чтобы поддержать Мари в первые ужасные дни ее новой реальности, из Монпелье приехал Жак, из Варшавы и Закопане – Юзеф и Броня.
В субботу утром Жак и Андре Дебьерн помогли Мари уложить тело Пьера в гроб, и каждый из них в последний раз коснулся поцелуем его холодного лица. Мари положила рядом с ним в гроб несколько барвинков и свою фотографию, которую он любил больше всех, – ту, которую она прислала ему из Варшавы в период ухаживания.
Скорбящие следовали за похоронным кортежем от бульвара Келлермана до маленького кладбища в Со, где имя Пьера было добавлено к имени его матери на надгробной плите на семейном участке Кюри.
На следующей неделе, сидя в одиночестве на рабочем месте на улице Кювье, она стала изливать свои мысли на изготовленные из миллиметровой бумаги страницы лабораторного дневника. «Милый Пьер, которого я больше никогда не увижу, – начала она, – я хочу говорить с тобой в тишине этой лаборатории. Я и вообразить не могла, что когда-нибудь окажусь здесь без тебя». Она исписала дюжину страниц, излагая подробности их последних дней, проведенных вместе. Уже тогда, когда старалась неизгладимо запечатлеть эти интимные, идиллические часы в своей памяти, она почувствовала, как они размываются и ускользают. «Вскоре мне придется полагаться только на твои фотографии. О! Если бы только я могла нарисовать или вылепить милый образ, чтобы сохранить тебя навеки перед своими глазами!»
Она пыталась провести измерения для графика, на котором каждый из них отметил несколько точек, но почувствовала, что не может продолжать. «По улице иду словно загипнотизированная, ничего не замечая. Я не убью себя. У меня нет стремления к самоубийству. Но среди всех этих средств передвижения ужели не найдется ни одного, которое заставило бы меня разделить судьбу моего возлюбленного?»
В течение следующих недель Мари продолжала разговаривать с Пьером в этом дневнике своей скорби. Она проклинала страдание, снедавшее ее. Она переживала за детей, особенно Ирен, «потому что я мечтала, Пьер, как часто говорила тебе, что эта девочка с ее спокойной, серьезной манерой однажды будет работать бок о бок с тобой. И кто теперь даст ей то, что мог дать ты?»
Тем временем знакомые Пьера в Сорбонне спорили о дальнейшей судьбе его лаборатории, освободившемся месте на кафедре и о будущем его исследовательских проектов. И остановились на его вдове как единственном человеке, достаточно квалифицированном для того, чтобы принять на себя разнообразные обязанности покойного коллеги. Несмотря на то, что еще никогда женщину не избирали профессором Сорбонны, члены университетского совета сделали свое единодушное решение официальным 13 мая. Несколько из них, неловко запинаясь, поздравили поникшую от горя мадам Кюри с профессиональным ростом, как будто повышение произошло просто в силу ее заслуг, а не вследствие трагической утраты.
«Мне предложено стать твоей преемницей, мой Пьер, вести твой курс и управлять твоей лабораторией. Я согласилась. Не могу сказать, хорошо это или плохо. Ты часто говорил мне, что хотел бы, чтобы я вела какой-нибудь курс в Сорбонне. И мне хотелось бы, по крайней мере, приложить усилия к тому, чтобы продолжить твою работу. Иногда я думаю, что таким образом мне будет легче жить. А в другие моменты я боюсь, что сошла с ума, решившись на попытку».