«Чем старше становишься, – заметила как-то Мари в раздумчивом настроении, – тем лучше понимаешь, что умение наслаждаться настоящим – драгоценный дар, сравнимый с состоянием благодати». Лучше сегодня получать удовольствие от нынешнего дня, говорила она детям, чем смаковать лишь воспоминания о нем или откладывать радости на какое-то отдаленное «завтра».
В свои шестьдесят два, прожив намного дольше, чем ее мать или муж, и понимая, что будущее сокращается по мере того, как растет прошлое, Мари тратила свободное время на надзор за завершением строительства нового завода по производству радиоэлементов в Аркее, в шести милях от центральной части Парижа, и подготовку отредактированного второго издания своего двухтомного трактата по радиоактивности. Этот труд охватывал историю сферы, которой она дала имя и в которой по-прежнему трудилась; а новое предприятие гарантировало ее будущее.
Сама радиоактивность была исключительно чувствительна к течению времени, и для каждого радиоэлемента скорость распада была определяющим качеством. Если бы в первые дни своих открытий ей была ведома разница в долговечности между полонием и радием, приберегла бы она имя своей родины для более долгоживущего элемента?..
Точная, как часы, регулярность радиоактивного распада – вот что дало ученым возможность, несмотря на их крохотные человеческие жизни, методом экстраполяции определить 1600-летний срок полураспада радия и невероятный, длящийся много миллиардов лет, период полураспада урана. Даже продолжительность жизни индивидуальных атомов теперь можно было подсчитать. Средний атом радия, хоть и обладал потенциалом взорваться в любой момент, выдерживал 2 500 лет, прежде чем испустить альфа-частицу и превратиться в радон. И, составляя ему яркий контраст, ни один атом полония не задерживался на этом свете дольше пары месяцев.
Стандарт радия, который изготовила Мари летом 1911 года, – крохотная стеклянная трубочка, содержавшая 22 миллиграмма чистейшего радия хлорида, – до сих пор служил «мировым судьей» радиоактивности. Он хранился, по согласию сторон, в Международном бюро мер и весов в Севре, но приезжал в лабораторию Кюри каждый раз, когда требовалось протестировать очередной вторичный стандарт, предназначенный для кого-то из новых членов глобального сообщества, посвятивших себя изучению радиоактивности. К 1930 году полдюжины вторичных стандартов были подготовлены в Вене, протестированы в Париже и экспортированы с сертификатами подлинности, подписанными Мари Кюри, Эрнестом Резерфордом и Стефаном Мейером, сотрудниками Международной комиссии по стандарту радия.
Мари лично тестировала первые несколько вторичных стандартов, сравнивая их гамма-излучение с тем, которое испускал международный стандарт. Впоследствии она подготовила к проведению таких тестов Рене Галабер. Рене, которая пришла в лабораторию в 1919 году, стала главой измерительной службы в 1921 году, тогда же, когда ушла ожидавшая рождения ребенка Мадлен Молинье.
Благодаря длительному периоду полураспада радия после двух десятилетий применения международный стандарт оставался практически неизменным. Каждый год наблюдалось уменьшение его изначальной массы на одну тысячную долю. И все же время вносило важные изменения. В тот момент, когда Мари запечатывала стеклянную трубочку, предсказуемое число атомов радия преобразовалось в радон, а газ радон, в свою очередь, изменился, породив ряд твердых дочерних продуктов. Через месяц внутри трубки установилось состояние равновесия: количество нового формировавшегося радона точно уравновешивало количество рассеивавшегося.
Состояние радиоактивного равновесия было важнейшей определяющей «кюри» – единицы измерения, названной в 1910 году в честь Пьера: один кюри обозначал количество радона, тогда называвшегося «эманацией радия», в равновесии с одним граммом радия. В то время другие «радиоактивисты» хотели взять за основу измерения гораздо меньшую массу радия – миллиграмм вместо грамма. Однако Мари настаивала на целом грамме и отстояла свою точку зрения. Возможно, в этом была некая доля «хвастовства», поскольку на тот момент только у нее во владении действительно был целый грамм радия. Но вероятнее, что она собиралась обеспечить «тезке» своего Пьера основательный фундамент. В результате с тех самых пор измерения выражаются в милликюри.
В 1930 году международная комиссия расширила определение кюри, и теперь эта единица больше не была привязана исключительно к радону. С этого момента и далее один кюри должен был равняться количеству любого продукта распада в ураново-радиевой семье – скажем, полония или таллия – в равновесии с граммом радия.
Со временем текучка кадров в лаборатории Кюри тоже пришла к некоему равновесию. Исходящий поток понаторевших в изучении радиоактивности студентов, ассистентов и независимых исследователей вызывал входящий поток других, столь же жадных до знаний. В феврале 1930 года прибыла из Женевы Изабель Аршинар по совету своего научного руководителя, Шарля Эжена Гюйе, который занимал пост главы кафедры физики Женевского университета, некогда предложенный Пьеру. Лабораторию Кюри рекомендовал ей и Жан д’Эспине, ветеран пятилетнего сотрудничества с Мари, начавшегося в 1921 году. Швейцарец д’Эспине задержался бы в институте радия и дольше, но заразился туберкулезом и отправился в 1926 голу лечиться на родину.
Профессор Эллен Гледич, 1935 г.
Некоторые выпускники лаборатории – в частности, Эллен Гледич и Алисия Дорабяльска – периодически возвращались туда, чтобы провести новые исследования в области радиоактивности или подменить мадам, пока она занималась преподавательской или лекторской деятельностью за границей. Эллен, ныне профессор Гледич, получила лишь половину того пространства, которое запрашивала в долгожданном новом корпусе химии в Королевском университете Фредерика. Вместо нужный ей десяти помещений под радиохимию на одном этаже были выделены только две на втором этаже и две в подвале. Не успели химики обжиться в этом здании, как родилась идея перенести отделения химии и физики в общее новое пространство в университетском кампусе Блиндерн на окраине Осло. Весной 1930 года Эллен вновь согласилась войти в комитет по планированию.
«У меня опасно много интересов помимо моей науки, – признавалась она студентам на праздновании своего юбилея в 1930 году. – Я люблю художественную литературу, театр и музыку, хотя кино – не особенно. Я пою в Женском студенческом хоре и состою в его совете. В последние годы я немного участвовала в международной работе, движении за мир и интеллектуальном сотрудничестве». Действительно, в рамках своего контракта с IFUW Эллен взаимодействовала с комитетами и подкомитетами, образованными Лигой Наций. «Я обожаю спорт и жизнь на природе, являюсь членом Горнолыжного клуба студенток и не знаю лучшего способа проводить летние каникулы, чем пребывание в норвежских горах. Я достаточно долго жила во Франции, чтобы понять, что кулинария – великое и важное искусство, и прославилась во многих странах своими омлетами».
Трудясь над докторской диссертацией «Электрохимическое исследование радиоэлементов», Фредерик Жолио, чтобы содержать растущую семью, подрабатывал преподавателем в Практической школе электричества [29]. После того как в середине марта 1930 года он получил докторский диплом, они с Ирен продумывали новые совместные эксперименты, а также собирали и налаживали оборудование, необходимое для реализации их идей. Хотя в Институте радия были два штатных механика, электрик и стеклодув, Фредерик и сам с удовольствием налаживал и чинил аппаратуру. А заодно освоил стеклодувное мастерство. Как они с Ирен и предвидели, вступая в брак, их контрастные натуры и способы мышления хорошо дополняли друг друга. Наемная няня мадам Блонден присматривала за маленькой Элен, пока ее родители долгими днями корпели в лаборатории.
Ирен все еще была нездорова. В июне она решила подышать горным воздухом в Нотр-Дам-де-Бельком, на лыжном курорте подле Монблана в регионе Савойя. Обеспокоенная Мари поехала вместе с ней. Выбирая время между ежедневными проливными дождями, мать и дочь каждый день ходили на многочасовые прогулки. Они ели, спали, принимали горячие ванны и почти не прикасались к той писательской и редакторской работе, которую на всякий случай взяли с собой. Ева послала Мари книгу для чтения на досуге. Это был последний роман Колетт под названием «Сидо», мемуары о ее матери. Ева сочла его «шедевром, каждым предложением которого следует упиваться», и Мари могла лишь согласиться с ней. Тем временем Фредерик регулярно курсировал между Парижем и Брюнуа, чтобы успевать проводить время с маленькой Элен. «Визиты отца, – писала Мари Еве, – должны утешать милое дитя, пока ее мать так далеко».
У Ирен накопилась такая «глубинная усталость», с которой, как боялась Мари, трудно будет справиться из-за упорной анемии. Тем не менее нынешний режим жизни, похоже, приносил ей какую-то пользу.
Прилетевшая из Парижа слезная просьба вынудила Мари прервать отдых в горах. Ее коллеги Жорж Урбен, Жан Перрен и Эмиль Борель просили ее присоединиться к ним на назначенной 8 июля встрече с Гастоном Думергом, президентом Франции, чтобы обсудить недавно учрежденное агентство по финансированию научных исследований, Национальный научный фонд, и она не могла отказать. Один из первых грантов этого фонда был присужден многообещающему молодому ученому Фредерику Жолио. Спонсируемый государством денежный дождь позволил ему оставить побочный преподавательский приработок и целиком посвятить себя исследованиям.
Поскольку Ирен все еще отсутствовала, Фредерик сам повез Элен на каникулы в Ларкуэст. «Я написал Ирен и посоветовал по возвращении как можно скорее сделать анализ крови, – сообщил он Мари. – Если в это время будете в Париже, пожалуйста, постарайтесь настоять, чтобы она меня послушалась». В числе других новостей он писал, что Элен завязала чудесную дружбу с Шарлем Сеньобосом, пожилым историком, прозванным постоянными гостями Ларкуэста «Капитаном» всех занятий, связанных с плаванием по воде и общением. Теперь Капитан позволял самой маленькой любимице этого сообщества собирать цветочки в своем саду.
Август вернул Ирен в семью и в Бретань. «Я мало работала, очень мало, – писала она Мари из Ларкуэста, – но, если у нас будет плохая погода, думаю, стимулов у меня станет больше». Она планировала проекты для студентов на будущий академический год, стараясь сочетать интересы каждого с имеющимися навыками и опытом.
Начало осеннего семестра должно было привести в Институт радия голландского химика Антонию Корвезее из Дельфтского технического университета, где она недавно защитила докторскую диссертацию и завоевала стипендию на продолжение образования за границей. Хотя Ирен вела статистику, мадемуазель Корвезее оказалась тридцать пятой женщиной, поступившей в лабораторию Кюри с тех пор, как Гарриет Брукс первой пришла в старый флигель Сорбонны в 1906 году.
Из Кавалера Мари послала Ирен на день рождения конфеты, за которыми последовали плюшевый медвежонок и набор конструктора ко дню рождения Элен.
«Я заказала Элен сундук для ее игрушек, – писала Ирен, которая в середине сентября все еще была в Ларкуэсте, – но перестаралась с размерами. И в результате Элен, убрав в него игрушки, залезает туда сама играть с ними. Начни в этот момент возиться с сундуком – и одним движением прихлопнешь крышкой и малышку, и все ее имущество».
В том же месяце умер Казимир Длуский, защитник Мари и ее «маленький зять», который заботился о ней в ее студенческие дни в Сорбонне и на протяжении сорока лет делил жизнь с Броней.
«Мои брат и сестра пребывают в здравии, сообразном их возрасту, – писала Мари Еве из Варшавы вскоре после похорон, – их кружок становится все меньше по мере того, как им прибавляется лет, и потеря дядюшки Длуского оставила в нем прискорбную зияющую прореху». Броня справлялась с горем, сосредоточившись на своих профессиональных обязанностях, готовя новый институт радия и больницу при нем. «Больше всего, – писала Мари, – я опасаюсь за нее в тот момент, когда ей придется сократить свои занятия, поскольку тогда прошлое вновь явится, чтобы преследовать ее».