КУКЛА За почти две декады, прошедшие с той ночи, когда я стала случайной свидетельницей, многое успело измениться. Например, моя стрижка. Теперь волосы примерно до плеч, что сильно облегчает их мытьё и сушку вслепую. Ещё у тёти почти закончился отпуск, во время которого она возилась со мной, как с ребёнком. И всё это, потому что, да, я всё ещё незрячая… В книгах частенько встречалась фраза, что человек ко всему привыкает. Как ни странно, слова правдивы. По крайней мере, я уже не хочу выть от отчаяния при мысли, что ничего не вижу, а ещё научилась ходить по дому и двору. Правда, выгляжу при этом, как жуткая спакуна12[1], водящая ладонями перед собой в жажде вырвать человеческое сердце в жертву за предсказание. Ну, так утверждает Сага. Впрочем, и без комментариев подруги, я могу себе представить такую картину. Мне приходится размахивать руками и почти не отрывать ноги от пола, чтобы вовремя нащупать любую преграду. Дома проще, и я уже почти точно знаю, сколько шагов нужно пройти от входа до кухни или от обеденного стола до дивана в зале. Во дворе тяжелее: лужи поджидают в самых неожиданных местах. Однако каждый раз выезжая на обследования, я паникую, если тётя отпускает мою потную ладонь. Незнакомая местность пугает до Морока… Но ещё больше пугают кошмары о Вороне. С той ночи в больнице он снился мне трижды. Образ его лица пророс в моём разуме, как ядовитое растение, и я удивляюсь тому, что маг не смог телепатией вырвать его. Однако чем больше времени проходит, тем меньше у меня мыслей о маньяке. К тому же тётя и подруги скинулись на подарок ко дню филолога. Я благодарна, что они нашли повод. Он хоть как-то маскирует истину, заключающуюся в том, что я беспомощная девчонка, которая умирает от скуки из-за своей слепоты, лишённая способности заниматься тем, что всегда любила – читать. Учить алфавит для незрячих я пока не спешу, всё ещё лелея надежду вернуть здоровье. Так что их подарок – магический диктор, – то, что нужно. Это небольшое устройство, которое способно распознавать текст перед собой и зачитывать его вслух, и оно теперь моё главное развлечение. Правда, пришлось повозиться, чтобы записать отдельные звуки. С этим помогла Ринда. У неё приятный голос, хотя из-за позвякивания магического кристалла и не совсем точных звуков, «карманная Ринда» имеет более странный механический тон. – Я могу взять больничный, – рассуждает Хильде за ужином. Завтра утром она выходит на работу. – Успокойся, твоя слепая племянница проживёт без тебя полдня, – бурчу я, запихивая в рот лазанью. Приходится есть ложкой, потому что проклятые вилки искололи все губы, а ложка справляется идеально почти со всеми видами пищи и при этом не пытается меня проткнуть. – Сага забрала дубликаты ключей, если вдруг я не буду отвечать, свяжись с ней. Подруга вызвалась стать моей добровольной сиделкой на экстренный случай. В отличие от Ринды, она более свободна в плане учёбы, несмотря на сессию, и более мобильна… Буквально. У неё есть личный мобиль, и ей проще передвигаться по городу. – Помню. Мы же всё обсудили, – устало вздыхаю я. – Мне не страшна даже лестница, так что расслабься, Хильде. Это лукавство только отчасти. Лестницы всё ещё вызывают ужас, потому каждый раз, когда тётя отвозит меня в больницу, мы пользуемся лифтом, даже если нужно пройти один этаж. В доме такой опции нет, из-за чего я буквально заново осваивала лестницу. Сначала ползала, как маленькие дети, со ступеньки на ступеньку. Постепенно начинала вставать, упражняясь ежедневно. Сейчас вполне сносно получается ходить там, хоть и цепляясь за перила мёртвой хваткой. Когда я поднимаюсь в свою комнату, во мне теплится надежда на красочный сон. Однако в ночи является лишь пустота и мама… Этот кошмар ввергает меня в панику даже большую, чем Ворон. Ужас преследует меня с тех пор, как состояние мамы начало ухудшаться, а я ничего не могла сделать, только следила за тем, как постепенно она угасает и сходит с ума от прорастающих в её мозгу кристаллов… И мамино бледное лицо преследует до сих пор вместе с одиночеством и тьмой, из которой соткана слепота… Заснуть повторно сложно, так что я поднимаюсь раньше обычного, и слышу, как Хильде собирается. Перед самым выходом она заглядывает ко мне, предупреждая об отъезде и о том, что на столе ждёт завтрак. Утром я справляюсь неплохо, проделывая обычные бытовые вещи. В обед заезжает Сага, жалуясь на зачёты. Она расставляет миски с крем-супом для нас, а затем помогает мне не разлить его на себя, пока я ищу перед собой тарелку. Стыд окрашивает щёки, но подруга не прекращает болтать, делая вид, что всё в порядке. Ближе к вечеру мы прогуливаемся во дворе, а затем Сага уезжает, оставляя меня дома одну до возвращения Хильде. Тётя же прибывает с шуршащим пакетом и историями о пациентах. А я мысленно хвалю себя за прожитый день. По-моему, всё прошло отлично. Очередная ночь встречает меня кошмаром в облике красноглазого каркающего ворона, и я опять подскакиваю раньше обычного. К счастью, Хильде тоже не спится, так что мы вместе уминаем омлет и выпиваем кофе. Сегодня она идёт в ночь, но, очевидно, это не так волнительно, ведь в тёмное время суток я, как и все, сплю, потому проблем не ожидается. Я доедаю ужин, пока тётя переодевается, чтобы позже уехать на смену, и вздрагиваю, когда лязгающий стук разносится в пространстве. Моё тело замирает, почему-то ощущая опасность, прислушиваясь так, словно вот-вот раздастся свит, который въелся в разум вместе с кровавыми глазами. Но ничего подобного не случается, только Хильде спускается со второго этажа, умело обходя скрипучую часть средней ступеньки. – Кто-то стучал, – говорю я, будто тётя и сама бы не услышала. Звук был достаточно громким, потому что били по металлической калитке. – Да, надо сменить кристаллик в звонке… Завтра сделаю. Там наш сосед пришёл. Ну, помнишь, напротив жила старушка? Вот это её внук, – успевает сказать Хильде перед тем, как выйти. Я поднимаюсь и неспешно двигаюсь к приоткрытой двери. Я знаю, что тётя её не захлопнула, иначе раздался бы щелчок и не дул бы сквозняк. – Да ну что ты! – смеётся Хильде. – Мне несложно. А тебе-то не жалко? – Такое? – раздаётся низкий голос. И я холодею изнутри. Проклятый страх лязгает зубами, напоминая о себе. Снова кто-то с похожей на Ворона речью? Впрочем, неудивительно, старушка напротив была из ваканов, очевидно, её внук тоже из них. Может, у всех ваканов похожая манера разговаривать? – Я не жалею игрушки. Меня начинает подташнивать, но я пытаюсь дышать глубже, хотя фраза напоминает мне о Вороне слишком явно. – Я ведь не маленький, у меня теперь другие игры. Сердце колотится так, будто обещает мне преждевременный инфаркт в ближайшие пару секунд. – Ах, Эйнар, я иногда забываю, что ты не тот малыш, что приезжал на каникулы, – хмыкает Хильде и, судя по звуку, захлопывает багажник своего мобиля. – Теперь вы точно будете видеть меня чаще. Нужно привести дом в порядок. Я медленно отхожу, возвращаясь к столу, потому что всё это чересчур. Либо моё воображение запугивает меня, либо снаружи Ворон… Я опускаюсь на стул и отодвигаю тарелку, дожидаясь возвращения тёти, а когда она заходит обратно, спрашиваю, не вакан ли наш сосед. – Наполовину. Его мать не из них, – уточняет Хильде, будто мне от такого факта станет легче. – У него длинные волосы? – Да, но глаза не красные. И я давно его знаю. Он хороший парень, и даже сейчас вот убирается в доме и нашёл свои старые игрушки, отдал их, а я отвезу в детское отделение. Я не спорю, хотя её слова не успокаивают меня. В конце концов, если бы маньяки не скрывались, притворяясь обычными людьми, то и проблем с их поимкой бы не возникало. Тем не менее я не собираюсь запугивать ещё и тётю, в доме достаточно одной паникёрши, потому доедаю ужин, мысленно повторяя себе, что наш сосед просто вакан, а не маньяк. Хильде уезжает на работу, а я перед тем, как подняться к себе, на всякий случай проверяю, заперты ли двери и окна. В моей спальне распахнута только узкая форточка. Тишина угнетает и давит, так что на помощь приходит диктор, который позвякивающим голосом Ринды читает книгу. Мне остаётся лишь перелистывать страницы и зевать. Не знаю, в какой момент задремала, но просыпаюсь я от лая соседских собак. Диктор даже не позвякивает, отключившись окончательно. Похоже, ещё ночь, ведь утром бы уже вернулась Хильде и снизу слышались бы шаги и возня с кофемашиной. Собаки постепенно замолкают. Они часто лают на прохожих, даже тех, кого видели тысячи раз. Да что уж там, и мне частенько доставалась порция их оглушающего лая, если я проходила мимо. Эта мысль проносится в голове, не задерживаясь, но тревога хватается за неё и раскручивает. Итак, псы лают, если кто-то проходит мимо. Кто может ходить по ночам? И почему они затихли? Очевидно, потому, что тот, кого собаки пытались прогнать, где-то скрылся… Например, в моём доме. Мне хочется стукнуться лбом об стену, чтобы прекратить запугивать саму себя. Сердце бахает в груди громко и быстро. Но двери и окна ведь закрыты, да? А остановит ли маньяка подобное? Я стягиваю одеяло, пытаясь дышать глубже, чтобы успокоиться, но тут слышу скрип. Слепота вынудила вслушиваться в звуки дома внимательнее и научила различать даже то, как и какая дверь хлопает. И я точно знаю, что сейчас скрипнуло – средняя ступенька лестницы. Напуганная часть меня уже вопит внутри, и приходится снова успокаивать её. Всё просто. Возможно, всё же утро. Собаки лаяли из-за людей, спешащих на работу, а ступенька скрипит под ногой тёти, вернувшейся со смены. Но доводы не срабатывают, они разбиваются по одной причине… Хильде никогда не наступала на скрипучее место, особенно если я сплю. Она морочьи внимательна и знает дом, в котором выросла. Она бы не наступила туда. Это чужак! Несмотря на то что тону в ужасе и задыхаюсь, я перемещаюсь по кровати, трясущимися руками выискивая на тумбочке нусфон. Пальцы натыкаются на всё: на книги, на полупустой стакан воды, на блистер таблеток, на бесполезную для меня лампу, провод которой даже не подключен к магической сети, но нигде нет самого важного. Нусфон будто испарился или… Кто-то забрал его! Я застываю, потому что по коже пробегают мурашки. Моё тело реагирует на опасность, которую ещё не в полной мере осознал ум. Сомнений не остаётся, когда воздух пронзает знакомый свист… Рука сама хватает лампу и швыряет её в сторону звука. А я спрыгиваю на пол. Шум говорит о том, что лампа упала. Свист прервался. Мне удаётся выскочить из спальни, и всего на миг кажется, что я сошла с ума, и это была галлюцинация или сон. Даже если так, лучше уж прослыть безумной, чем стать прахом на ветру… У лестницы я торможу и почти вою от отчаяния. Опять спуск. Опять смерть за спиной. «Ты справишься. Ты в знакомом доме. Ты изучила лестницу!» – уговаривает моя рациональная часть. Я цепляюсь за перила и спускаюсь, сосредоточившись только на своих ногах, а не на свисте, который вновь несётся вдогонку. Проклятый Ворон играет. Он мог бы поймать меня мгновенно, но вместо этого лениво идёт по пятам. Что ж, это фора, и я воспользуюсь ею. Когда ступни касаются пола первого этажа, из меня вырывается выдох облегчения. Справилась! Я быстро двигаюсь по стенке к выходу, натыкаюсь пальцами на ключницу, однако она пуста… Чтобы открыть дверь, мне нужен ключ, которого нет! Естественно, этот урод забрал его! Страх душит меня, но я бегу в зал, спотыкаясь о ковёр. Приглушённый смех рядом даёт понять, что маньяк видит меня, более того, забавляется от неловкости своей жертвы. Я боюсь и ненавижу его одновременно, но не останавливаюсь. Выход есть всегда, даже если он не через дверь, а через окно… А что? Прошлый раз помогло… – Куколка-Куколка, – цоканье языка раздаётся так близко, будто Ворон стоит прямо за спиной, – ты заперта в вольере с хищником. Я не комментирую дурацкую метафору и дёргаю за оконную ручку. Ничего… Очевидно, мерзкий убийца просто не позволит мне выбраться так. Он крепко держит створки, а моих сил не хватит, чтобы распахнуть их. Но обещание бороться до конца должно быть выполнено. Я снова убегаю, а Ворон смеётся над моими попытками спастись. Злость во мне закипает, разгоняя леденящую панику. На кухне я хватаю первый попавшийся нож, а затем отхожу к стене так, чтобы упереться в неё лопатками, и жду. – Разве можно Куколке играть с острыми вещами? – язвительно интересуется Ворон. – Я зарежу тебя, если подойдёшь! – Фраза выходит более жалкой, чем я надеялась. Голос дрожит, а моего раздражения не хватает, чтобы быть достаточно храброй и игнорировать ужас, извивающийся внутри. Ворон молчит. Я не вижу его, но ощущаю запах – сплетённые ароматы леса, стали и дыма. Его шаги – пар над водой. Они абсолютно бесшумны. Распознать, где он находится, я не могу. – Что я сказал, Куколка? – в воздухе вибрирует низкий баритон. Ворон легко перехватывает мои запястья, поднимая их одной рукой, а второй вырывает из пальцев нож. Он наклоняется, своим носом упираясь в мой. Его тело настолько близко, что почти вдавливает меня в стену. – Нельзя играть с острыми предметами. А что, если ты поранишься? – продолжает Ворон. Его длинные волосы скользят по моей щеке, а шёпот щекочет ухо: – Или ты хотела пораниться? Хотела, чтобы я полакомился тобой? Я пытаюсь вырваться, но тщетно. – Мне понравились наши догонялки, Куколка, – говорит Ворон, и теперь его дыхание обдаёт моё лицо. – Будем считать это разминкой, да? Было бы проще, если бы из его рта вырывалась кариозная вонь, но вместо неё я ощущаю ментол и… кровь. Ну ещё бы! – И ты сама дала мне в руки оружие, какая умница. Ты будешь послушной девочкой? К моей шее прислоняется холодное лезвие, и остриё царапает кожу над пульсирующей веной. Из меня вырывается жалобный всхлип, а Ворон стонет в ответ, прижимаясь ко мне тазом. Я застываю, лишь бы не шевелиться лишний раз. – О, ты издаёшь прелестные звуки, Куколка. Если постараешься, у меня точно встанет… – он буквально озвучивает мои опасения. То есть, эта сволочь не просто убьёт меня, а предварительно трахнет? Ненавижу его! Настолько сильно, что сдерживать слёзы отчаяния становится проще. – Что тебе нужно? – пытаюсь я говорить ровно. Ворон касается моего лба губами, но не целует. Он делает так, чтобы я могла понять – сейчас он улыбается. – Мне нужна моя Куколка. И её сладкая кровь. Я сглатываю. – Ты что, вампир? Ворон хохочет так, будто услышал самую смешную шутку за год. Но, по крайней мере, убирает нож в сторону. – Ты думаешь, я холодный засранец с драматичными приторными фразочками из сопливых книжек? – Думаю, ты просто маньяк, который хочет убить меня. – Маньяк? Не-ет, Куколка, я кое-что гораздо хуже. Я Ворон… Я резко выдыхаю, получая подтверждение имени, которым сама нарекла его. – …чудовище из чащи Великого леса… Мне легко представить, как разгораются его рдяные глаза, как он скалит зубы и ухмыляется, как на его лице отпечатывается зловещее выражение. – …и я здесь для того, чтобы поиграть с новой игрушкой так долго, как получится. Ведь пока к тебе не вернётся зрение, ты не сможешь опознать меня. Пока к тебе не вернётся зрение, ты, Мия, будешь моей послушной Куколкой. Собственное имя, сорвавшееся с губ убийцы, заставляет ладони вспотеть. Оно звучит угрожающе. В висках болезненно пульсирует, а в горле скручивается ком, мешающий воздуху проникать в лёгкие. – Что насчёт твоего убийства… Я хочу забрать гораздо больше, чем только твою жизнь… – Ворон опять вдавливает нож в мою шею. – А теперь скажи, кто ты. – Кукла, – едва слышно отвечаю я. Нельзя спорить с сумасшедшими и монстрами. А Ворон и то и другое. – Не так… Ещё раз. Кто ты? – Твоя послушная Куколка. – Вот так, умница, – хвалит он и перебирает пряди моих волос. – Ты подстриглась. Я заметил сразу… Будто меня волнует, заметил ли маньяк изменения в моей внешности. Ответ – нет! Всё, что меня волнует, что в его руке до сих пор нож. – Тебе идёт, – заключает он. Я чувствую, как лезвие распарывает кожу на моей руке, и кровь стекает вниз. Ворон ловит каждую каплю. – Ты такая вкусная, Куколка. Тобой я делиться не стану ни с кем… Снова нож. Теперь он царапает щёку. Язык вылизывает её, а я ощущаю шарики пирсинга на нём с каждым движением. Остриё спускается дальше, раня шею, и горячий рот втягивает новую порцию крови. Мне хочется биться в руках Ворона, мешать, но это всё равно бесполезно. Крики и рыдания я тоже сдерживаю, кусая губу. Он не получит от меня никакой реакции. Никакой, даже самой крошечной. Запах крови перекликается с её привкусом во рту из-за того, как сильно мои зубы впились в тонкую кожицу. Морок! Я будто помогаю добыть ещё больше того, чего Ворон так жаждет! И он явно замечает это, потому что мой жалкий контроль рушится, когда широкая рука обхватывает подбородок, вынуждая меня запрокинуть голову. Я непроизвольно стону, когда Ворон впивается в мои губы…