Ханой, 2012

Бабушка часто говорила мне, что, когда наши предки умирают, они не исчезают бесследно, а продолжают за нами наблюдать. И теперь я чувствую на себе ее взгляд, пока чиркаю спичкой и зажигаю три ароматические палочки. На алтаре предков, за деревянным колокольчиком и тарелками с дымящейся едой, в отсветах синевато-оранжевого пламени, охватившего благовония, мерцают бабушкины глаза. Взмахиваю палочками, чтобы затушить огонь. Пока он медленно гаснет, к небесам устремляется струя ароматного дыма, призывая души мертвых вернуться.

— Bà ơi[1], — шепчу я и поднимаю благовония над головой. И сквозь туманную завесу меж двух миров бабуля улыбается мне. — Я скучаю.

В раскрытое окно веет легкий ветерок, он гладит меня по щекам, как когда-то бабушкины руки.

— Хыонг, внученька моя любимая, — говорит она мне шелестом листвы за окном. — Я всегда с тобой.

Кладу благовония на тарелочку перед бабушкиным портретом. Ее мягкие черты лучатся в душистом мареве. Я смотрю на шрамы на ее шее.

— Помнишь, что я тебе говорила, милая? — бабулин голос снова звучит в беспокойном шелесте веток. — Беды, что выпадали на долю вьетнамского народа за всю его историю, огромны, как горы-великаны! Если встать слишком близко, вершин не увидишь. А вот если отступить от бурных рек жизни, тебе откроется вся картина…