Никитина волокли по коридору — под руки, потому что он едва держался на ногах. Левая нога не слушалась, в боку пульсировала боль от удара, наручники врезались в запястья. Остановились у двери с табличкой «Полковник Пинчук». Постучали. Вошли.

Пинчук стоял у окна, спиной к двери. Услышав шаги, обернулся. Лицо его было белым, губы сжаты в тонкую линию. Он смотрел на Никитина долго, молча, и в этом молчании было столько ярости, что патрульные невольно переглянулись.

— Посадить, — сказал Пинчук тихо.

Никитина подвели к стулу и усадили. Он сидел, опустив голову, и дышал тяжело. Наручники за спиной не давали выпрямиться.

Пинчук подошел ближе. Остановился перед ним, сжав кулаки.

— Как ты мог? — спросил он. Голос его дрожал. — Как ты мог, Аркадий?

Никитин не ответил.

— Я тебе доверял! — Пинчук повысил голос. — Я за тебя ручался! Я тебя защищал, когда там, наверху, говорили, что ты лезешь не в свое дело! А ты… ты… — Он замолчал, отвернулся, прошелся по кабинету. Потом снова повернулся к Никитину: — Зачем? Зачем ты это сделал?

Никитин поднял голову. Лицо его было избитым, на губе запеклась кровь. Он посмотрел на Пинчука и тихо сказал:

— Квартиру… хотел. Отдельную.

Пинчук застыл:

— Что?

— Квартиру, — повторил Никитин еще тише. — Для жены. Для дочери. Варя… она устала. Коммуналка. Соседи. Я думал… думал, что продам пистолеты и куплю…

Пинчук смотрел на него, не веря своим ушам. Потом рассмеялся — коротко, зло.

— Квартиру… Боже мой, квартиру!.. — Он наклонился к Никитину. — На кладбище теперь твоя квартира будет, Аркадий Петрович. Два на один. С оградкой. Вдову жалко. И ребенка. Как они переживут этот позор? Как они будут жить с фамилией предателя?

Никитин опустил голову.

Пинчук выпрямился, отошел к столу. Постоял, глядя в окно. Потом повернулся к Кушниру, стоявшему у двери:

— Кушнир.

— Слушаю, товарищ полковник.

— Ты будешь вести это дело. Лично. Справишься?

Кушнир заверил:

— Справлюсь.

— Точно? Вы же вроде друзьями были?

Кушнир посмотрел на Никитина — долгим, холодным взглядом.

— Были, — сказал он. — Но он перестал быть моим другом в тот момент, когда пошел на преступление.

Пинчук махнул рукой:

— Увести его.

Никитина подняли со стула и повели к двери. У порога он обернулся, хотел что-то сказать, но Пинчук отвернулся к окну. И Никитина вывели.

* * *

В камере предварительного заключения было сыро и душно. Под потолком тускло светила единственная лампочка. Нестерпимо пахло хлоркой.

Его втолкнули внутрь, и он упал на пол. Наручники сняли, дверь захлопнулась, лязгнул замок.

Никитин остался один.

Он лежал на холодном полу, и боль в боку и ноге была такой сильной, что трудно было дышать. Он закрыл глаза, и в сознании сразу возникло лицо Вари — бледное, со слезами, с нечеловеческим страхом в глазах. Потом Маша — маленькая, беспомощная, плачущая в своей кроватке.

Он застонал — не от боли, а от того, что не мог ничего им сказать. Не мог объяснить. Не мог успокоить.

Медленно, с трудом, он поднялся на колени, потом встал и добрался до нар. Лег на спину, глядя в потолок. Лампочка мигала — тускло, монотонно.

Он думал о Варе. О том, как она сейчас сидит в их комнате, обнимая Машу, и не понимает, что произошло. О том, как соседи шепчутся за стеной. О том, что завтра ее будут узнавать на улице и показывать пальцем: «Жена вора. Жена предателя».

Он сжал кулаки.

Потом перед глазами вспыхнули картины войны. Окопы. Снаряды. Грязь и кровь. Крики раненых. Лица товарищей, которых больше нет. Он вспомнил, как лежал под обстрелом, прижавшись к земле, и думал: «Как я выжил? Почему я?»

Да, он выжил. Прошел через весь этот огненный ад. Через взрывы и пули, через грязь, через смерть.

Он должен выжить и сейчас. Если он сломается, то погибнет. И погибнет его семья.

Выжить любой ценой. Ради Вари. Ради Маши. Ради того, чтобы они не остались одни с этим позором.

Он повернулся на бок, прижав руку к больному боку, и закрыл глаза.