Никитин стоял у зеркала в коридоре и пытался застегнуть на себе пеструю рваную рубашку — явно с чужого плеча. Ткань топорщилась на груди, рукава были коротковаты, пуговицы держались кое-как. Он дернул ворот, поправил и снова посмотрел на свое отражение.

— Аркадий, — тихо сказала Варя, стоя в дверях с Машей на руках, — что ты делаешь?

Он обернулся. Варя смотрела на него с недоумением — в летнем платье, с платком в руке, готовая выйти на прогулку. Маша сопела у нее на плече, полусонная.

— У меня дела, — коротко ответил Никитин, снова повернувшись к зеркалу.

— В этой рубашке?

— В этой.

Варя молчала. Она смотрела на мятую кепку на вешалке, на заношенный серый пиджак, брошенный на стул, на стоптанные ботинки у порога. Потом снова на мужа.

— Аркадий, — медленно сказала она, — я не понимаю.

Он натянул пиджак поверх рубашки, поправил воротник и взял кепку.

— Варя, — сказал он, не глядя на нее, — зайди в отделение. Передай дежурному, что я заболел. Лежу с высокой температурой. Дня три прийти на службу не смогу.

Она замерла:

— Ты… правда заболел?

— Скажи, что заболел.

— Но ты же…

— Варя. — Он повернулся к ней. Лицо его было спокойным, но в глазах читалось что-то жесткое, непреклонное. — Сделай, как я прошу. Пожалуйста.

Она смотрела на него долго, не отрываясь. Маша зашевелилась у нее на руках, и Варя машинально прижала ее к себе.

— Хорошо, — тихо сказала она.

— Спасибо.

Он надел кепку, наклонился и поцеловал Машу в макушку. Потом посмотрел на Варю — коротко, но внимательно — и вышел из квартиры. Дверь хлопнула.

Варя стояла в коридоре, держа дочь на руках, и смотрела на закрытую дверь. Потом медленно пошла в комнату, положила Машу в коляску и накрыла ее одеялом. Руки у нее дрожали.

Она не знала, что происходит. Но она знала, что муж не говорит ей всей правды. И что он делает что-то опасное.

Она вышла из квартиры, толкая коляску перед собой, и направилась к отделению милиции. Шла медленно, будто оттягивая момент, когда придется произнести эту ложь.

* * *

Никитин не узнал бы себя в зеркале. Мятая кепка, заношенный пиджак серого цвета, штаны с потертыми коленями, стоптанные ботинки. Лицо он не брил три дня — щетина изменила его до неузнаваемости. Он ходил, чуть сутулясь, волоча левую ногу сильнее обычного, и это тоже играло на образ.

Казанский вокзал встретил его гулом голосов, запахом угля и человеческого пота. Никитин прошел мимо билетных касс, мимо лавок с газетами и пирожками и остановился у третьего подъезда со стороны товарной станции. Здесь было тише, меньше милиции, больше тех, кто жил на вокзале постоянно.

Цыганка с ребенком на руках сидела на ступеньках, протягивая руку прохожим. Ребенок спал, укутанный в тряпье. Никитин подошел, достал мелочь и наклонился, делая вид, что кладет монеты в протянутую ладонь.

— Передай своим, — быстро и тихо сказал он, — что ищу рабочие руки для разгрузки тяжелого металла. Инструмент советский. Кто возьмет — пусть ищут через нищих у третьего подъезда.

Цыганка не шевельнулась, но глаза ее сузились. Она поняла. Никитин выпрямился и пошел дальше.

У стены сидел старик в выцветшей гимнастерке, с костылем рядом. Профессиональный нищий — видно было по тому, как он сидел, как держал руку, как смотрел на людей. Никитин присел рядом, достал самокрутку и закурил.

— Дедуль, — сказал он, не глядя на старика, — есть дело. Будут спрашивать про тяжелый металл — скажи, что человек в сером пиджаке тут каждый вечер в шесть часов кофе пьет. За посредничество отблагодарят.

Он незаметно сунул в руку старику купюру — пятерку. Старик сжал пальцы и удалился, не говоря ни слова.

Никитин встал и пошел к выходу.

Так он обошел три вокзала за день. На Ярославском — еще одна цыганка. На Курском — нищий у буфета. На Белорусском — старуха с клюкой. Всем он говорил одно и то же. Кодовая фраза была простой и понятной: «тяжелый металл», «инструмент советский», «рабочие руки». Все знали, что это значит.

На следующий день Никитин вернулся на Казанский вокзал ровно в шесть вечера. Сел на скамью у третьего подъезда, достал трофейный термос и налил себе кофе. Пил медленно, не торопясь. Вокруг сновали люди, но никто не подходил.

Прошло полчаса. К нему подсел молодой парень — лет двадцати пяти, в куртке, со шрамом над бровью. Сел не близко, но и не далеко. Помолчал, потом спросил:

— Время не подскажете? А то мои отстают.

Никитин не повернул головы. Ответил спокойно:

— Мои тоже врут, но на пять минут вперед.

Парень помолчал еще немного, потом сказал:

— Через три дня. Платформа «Серп и Молот». Промзона за складами, сварочный цех. В восемь вечера. Один приходи.

— Приду, — сказал Никитин.

Парень встал и ушел, не оглядываясь. Никитин допил кофе, закрутил крышку термоса и тоже поднялся. Шел медленно, сутулясь, волоча ногу. Но внутри все кипело.

Он знал, что теперь начнется самое опасное. Потому что Инженер обязательно узнает про нового продавца оружия. И обязательно захочет узнать, кто это. Но самая большая опасность, самые сильные испытания шли не от Инженера. А с места его работы.

А Никитин этого и ждал.

Он вышел с вокзала, снял кепку и вытер лицо рукавом. Жара спадала, но пот все равно тек по спине. Он сел на лавку у остановки трамвая и закурил. Смотрел на людей, на трамваи, на вечернюю Москву и думал о том, что очень скоро его жизнь круто изменится. И Никитин мысленно молил Бога, чтобы тот дал ему сил пережить все.

Пришел трамвай. Никитин поднялся и вошел в вагон. Стоял у окна, держась за поручень, и смотрел, как мимо проплывают дома, дворы, люди. Все как обычно. Обыденно. Спокойно.

А у него в голове крутилось одно: «Послезавтра. Восемь вечера. Сварочный цех. Один».

Он вышел на своей остановке, прошел через двор, поднялся по лестнице и вошел в квартиру. Варя сидела на кухне, чистила картошку. Увидев его, вздрогнула:

— Аркадий…

— Да. Это по-прежнему я.

— Ты… ты зачем так оделся?

— По делу, — коротко ответил он и прошел в комнату.

Варя смотрела ему вслед, и в глазах ее был страх. Она не спрашивала больше ничего. Потому что боялась услышать ответ.