Уже стемнело к тому моменту, когда мы добрались до школы в этом селе, где также расположились наши войска. Я думал о еде и о том, как хорошо было бы наполнить свой желудок хоть чем-то. Чтобы он не тянул, не рычал, чтобы он не был пуст. Я думал о том, что смогу попить холодной воды и убрать сухость. Смогу лечь. Расслабить ноги. Скинуть ношу из бронежилета, автомата, разгрузки и дать спине отдых. И как я мечтал о том, что смогу уснуть! Сон такое сладкое, небесное явление, как я о нём мечтал!

Нас отвели в школьный спортзал. Там было темно, только красный свет фонаря провожавшего нас солдата разгонял ночь. В спортзале людей не было. Были лишь сваленные в кучу ящики с боеприпасами, баулы, рюкзаки и сумки.

Я, не снимая ничего с себя, упал на деревянные половицы зала. Закрыл глаза. У меня не было сил. Несколько суток без сна, без регулярных приёмов пищи, без нужного количества воды. В постоянном стрессе и напряжении. Мне казалось, что вот теперь я счастлив. Я в безопасности. Я живой. Я могу отдыхать.

Исполнение мечты прервал вошедший в спортзал человек. Наш комбат. Мы все встали. Гранит сказал:

— Ну что, сдали деревню? Облажались? А теперь пойдём равнять счёты с нациками. Пьём воду, курим, пополняем боекомплект и возвращаемся. С артиллерией я уже связался.

Мы все удивились. Почему мы опять должны туда идти? Не те, кто был в этой школе. Не те, кто был на постах между двумя населёнными пунктами. А именно мы.

Я попросил в темноте у горящей точки закурить. Чёрное облако с горящей точкой в зубах зашевелилось. Оно зашуршало по своим карманам, заскрипело картоном пачки и достало оттуда сигарету. Ладонью нащупало мой локоть. Спустилось по нему вниз и дало моей ладони сигарету. Я её закурил.

На половине сигареты я услышал звук отворачивающейся крышки бутылки. И как по чьим-то горлам льется вода. Спустя минуту пластиковая бутылка оказалась и у меня в руке. Я отпил. Совсем немного. Командир батальона сказал, что нам пора выходить на улицу.

Слепо я шёл за голосами и за топотом ног по школьным коридорам. На улице было светлее, чем в школе. Звёзды на небе спустились ниже обычного и делали различимыми хотя бы очертания мира. Нам сказали садиться в микроавтобус. Внутри была кровь, пахло мёртвым, сырым, гарью пороха. Ещё был отчётливый запах железа. Спрашивали, кому нужны ещё магазины. Передавали их. Двигатель работал, колёса гудели, рессоры скрипели. И снова я слышал, как кто-то забивал патроны в магазины. Никому не хотелось туда возвращаться. Тем более не получив возможность хоть немного отдохнуть. Было страшно. Ведь враги уже наверняка заняли всю деревню. Их больше. У них больше танков, больше миномётов. У них есть дроны. А у нас? Лишь горстка уставших солдат на микроавтобусе? Ведь даже та толпа, что бежала по дороге, куда-то отвалилась. Кто-то отпал на постах у дороги, кто-то знал, куда можно было пойти в соседнем посёлке, кроме как в школу.

За нашим микроавтобусом следовала легковая машина. В ней были Говорун, Гранит и несколько солдат.

Мы быстро выгрузились. Микроавтобус, не зажигая фар, развернулся и уехал обратно. Лишь легковую машину, в которой был Гранит, оставили под деревом. Кто-то выгружал из её багажника ящики с гранатами, цинки патронов. На окраинах разносились автоматные очереди, плевки гранатомётов, а также миномётные всхлипы. Горизонт краснел от разрывов РСЗО. И пары секунд не проходило, как он вновь остывал и окрашивался чёрным.

Гранит делил нас на группы. Раздавал задачи и объяснял маршруты. Мне он выдал короб пулемётных патронов и тяжеленный цинк. Сказал, что я буду помощником пулемётчика в группе у Стального. Я подошёл к дереву, где стоял тучный человек с пулемётом. К нам подходили ещё люди, среди которых был и Стальной. Он сказал нам идти цепью на интервалах в несколько метров. По тропинкам лесов и по кустарникам мы подбирались к деревне. Когда устроили небольшой привал под густыми соснами, я попросил у Стального воды. Он сказал, что понимает, как я хочу пить. Говорил, что он всё это прочувствовал ещё в Чечне. Стальной посоветовал мне прикусить язык, и тогда будет меньше потребность в воде. Группе надоело бренчание цинка и короба, которые я нёс с собой. Они разрешили мне бросить цинк. Я с радостью это исполнил. Около дороги, перед которой расстилалось подсолнечное поле, меня и пулемётчика усадили под куст. Стальной указал направление, откуда пойдёт враг, и предупредил, что позади нас пройдёт он — выставлять дальше людей на позиции. Пулемётчик всё перепутал. Я пытался с ним спорить, но это оказалось бесполезным занятием. Он сказал, что его утром контузило, он обкололся промедолом, и назвал меня трусом, когда я пытался убедить его в том, что он неверно избрал направление для стрельбы. Кроме того, по речи пулемётчика было ясно, что он когда-то сидел в тюрьме.

Общая усталость не позволила мне продолжить спор. Я поставил цевьё автомата на брёвнышко и, упершись подбородком в приклад, пытался смотреть в темноту. Сам не заметил, как закрыл глаза. У меня был сон меньше минуты. Он прервался от того, что рядом со мной взвели пулемёт. Я открыл глаза и увидел, как из пулемёта летят трассеры. Фигурки людей, подсвеченные жёлтыми лучами, отпрыгивали от огня. До этих фигурок было метров двадцать. Но пулемётчик не переносил угол обстрела и палил в одну точку. Он успел выпустить три десятка пуль, прежде чем Стальной из темноты закричал: «Хорош по своим стрелять!».

После этого нам пришлось двинуться ещё вперёд. В этот раз позицию определили под деревом у дороги. Оно укрывало нас от взгляда сверху. Прочие наши товарищи с автоматами легли в канаву у дороги. Более часа мы смотрели в темноту, туда были направлены стволы нашего оружия.

Мы видели, как огромное тёмное здание, видимо, школа, в которой мы сидели с утра, вспыхивает от попаданий по ней гранатомётов. Как красные вспышки «Градов» разгоняют тьму. И всё это было среди странной мешанины приглушённых выстрелов стрелкового оружия, разрывов снарядов и мин. И все источники шума рождались и гасли на разном отдалении.

За час я успел несколько раз провалиться в сон, из которого выходил менее чем за половину минуты. Последнее пробуждение было связано с тем, что всё оружие нашего отряда открыло огонь в тёмное поле подсолнухов. Стальной, находившийся рядом с пулемётной точкой, сделал несколько выстрелов из одноразовых гранатомётов по этому полю. Постепенно все прекратили стрелять. Среди запаха пороха и тишины мы продолжили следить за тьмой до тех пор, пока Стальной не довёл до нас приказ на отход.

Мы снялись с позиций и пошли той же дорогой обратно. Зашли в один дом, с целью перекурить. Там кто-то включил тусклый фонарик, и я смог рассмотреть лица всех, с кем мы проделали эту ночную вылазку. Среди них был тот парень из школы, у которого с собой имелось масло, был тут и Ученик в своих треснувших очках, и я лучше смог приглядеться к толстому пулемётчику. Его огонь по своим стал темой для шуток и нервного смеха. Один мужик, лицо которого я помнил ещё по военкомату на Фонтанке, сказал, что ему мерещилось в темноте пение. Хор мужских и женских голосов. Он сваливал это всё либо на козни наших врагов, либо на недосып и нервное перенапряжение. Когда я спросил, почему мы все открыли огонь в поле, мне ответили, что по подсолнухам кто-то шёл к нам. И, видимо, получив отпор, этот кто-то решил откатиться назад.

Точкой сбора было то же самое дерево вблизи припаркованной машины, на которой перемещался Гранит. Пока все отряды стекались к дороге, я и ещё несколько человек поискали колодец во дворе вблизи нас. Нашли. Набрали ведро воды и по очереди пили из него.

Затем наш батальон двинулся по дороге. Мы скрипели оружием, лентами, топали по асфальту с налипшим на него чернозёмом, вполголоса переговаривались, а над нами было звёздное небо. Звёзды в ту ночь были очень яркие, они как будто опустились ближе к земле поглядеть на то, чем занимаются люди. Иногда их мерцание дополняли собой точки пролетающих спутников и стрелы ракет, несущихся куда-то вдаль.

Командование остановило нас у брошенной заправки, приказало выставить людей на посты и спать под крышей. Сначала я упал на асфальт, приложив голову к поребрику под козырьком, отходящим от здания. Но скоро понял, что мне очень холодно. Попробовал найти место в помещении. Там, под столиком с кассовым аппаратом, я уснул.

Во многих пробуждениях, во время выпрашиваний у случайных неспящих солдат сигарет, я пытался осмыслить последние несколько суток. Это и есть война? Я пытался вспомнить военную науку, её термины: отступления, зачистки, атаки, огневое воздействие, но мешанина из образов, воспоминания о беготне, крики и остатки эмоций на дне нервной системы напоминали не реальность, а дешёвый фильм. К этому готовили меня всю жизнь? С самого детства, когда мне давали игрушечные автоматы, пластиковых солдатиков в боевых позах. Мне виделось всё происходящее со мной в эти дни дикой помесью цирка и ада. И чем больше в коллективных бессознательных действиях было клоунады, тем страшнее наш ад на земле становился. Чем больше пламя и огонь накрывали нас, тем меньше человеческого и рационального в людях оставалось. А ведь это только несколько первых дней…

Мы не видели врагов, пугались теней. Мы тратили силы и время на копание окопов, которые сразу же покидали. Тратили энергию на отступление, чтобы потом возвращаться. Участниками каких событий в истории мы были, какой частью военной машины, какие наши действия стали фронтовыми сводками?

Нас искала смерть. Кого-то находила, кого-то на время жалела.

Я начал забывать привычные смыслы, забывать историю человечества, её осмысление, забывать культуру, забывать флёр слов, которым окутывались все явления на земле. Вроде бы война и смерть должны быть настоящими. А они погружали в сон. Самый страшный. Но, Господи, наша жизнь и правда такая хрупкая и короткая? И ради чего-то мы движемся к скорейшему её окончанию, не успев найти и открыть все истины? А истины эти и правда существуют?

* * *

Озерки — одно из самых странных мест в Петербурге. Бывшие дачи горожан, поэтов и чиновников обросли высотными застройками и с недоумением обнаружили в своём сердце кубический фурункул станции метро. Сейчас туда приезжают или разваливающиеся старые люди лечить в развитой сети больниц и аптек свои хвори, или работяги, что мчатся к своему муравейнику поскорей, чтобы закрыть за собой железную дверь и оградиться от мира бетоном и железом. Вечерами жители Озерков выползают из бетонных коробок и идут к воде. Там они пьют, топают по песку, разбрасывают мусор и беседуют со своими возлюбленными или друзьями.

Я был там всего один раз. Мы с друзьями нашли деревья на берегу и устроили под ними шашлыки. Не знаю, почему и зачем я выбрал Озерки очередным местом встречи с тобой.

Отсидев дневные пары, я очень долго туда ехал. От «Купчино» мне нужно было проехать почти целую ветку. Во всех отношениях ужасное место для свидания. Радовало в этот день меня только то, что близился вечер, солнце меньше пекло, и воздух остывал.

Я встретил тебя у подъёма, обнял и повёл через дорогу в большой магазин. Там набрал в руки несколько пивных бутылок и пробил их на кассе. Пока мы шли к месту, слушая рассказы о твоей учёбе и подругах, рассказывая о своей учёбе и друзьях, я вспомнил о том, как готовился к встрече.

На тетрадном листочке написал список анекдотов про евреев, которые знал. Они были пронумерованы, и в каждой строчке несколько ключевых слов позволяли мне вспомнить анекдот.

Уже на подходе к озеру я достал этот список и вручил тебе. Сказал, что если я буду излишне нудным или нужно будет сменить тему разговора, называй номер, и я расскажу анекдот. Ты улыбнулась. На ходу стала с интересом рассматривать листочек. Настолько была увлечена им, что шоркала по песку и едва удерживалась от падения.

Близ берега большого озера мы поднялись на холм, сели на бревно под дерево, распечатали пиво и продолжили разговор.

Мне было так хорошо. Я забыл обо всех своих тревогах, заботах, о повседневной суете. Весь мой мир из такого большого и страшного сократился до этой полянки с бревном, на котором мы сидели.

Читая глупые анекдоты, слушая твой голос и смех, смотря в глаза твои золотые, чувствовал себя так спокойно. Я никогда не был настолько счастливым.

Когда солнце начало тускнеть, мы спустились к озеру. Я отряхивал твою кофту от песка. А потом спросил разрешения на поцелуй. Ты приобняла меня, закрыла глаза и вытянула губы. Я обнимал тебя, я целовал тебя, я впервые в жизни был доволен всем, что со мной происходит.

По дороге к метро ты каждые сто метров останавливалась и хитро глядела на меня. Видимо, приглашая на ещё один поцелуй. Но я боялся. Как грубые руки боятся сломать цветок.

Около метро ты сказала, что домой поедешь на троллейбусе. Мы пошли к остановке. Когда приехал усатый транспорт, перед тем как раствориться за его дверьми, ты взяла меня за руку и не отпускала, пока я сам силой не потянул свою руку к себе.