Я прошёл в школьный коридор. Жал руки знакомым. Ученик сказал, что в кабинете на первом этаже есть еда. А вот воды, к всеобщему сожалению, не было во всём здании. Я прошёл в учительскую, взял со стола гречку из сухого пайка и несколько галет. Быстро втыкал пластиковую ложку в холодную желеобразную гречку и ел. Оставил половину и положил контейнер на стол. Вернулся в коридор. Там под стендами с фотографиями педагогического состава лежали баулы и рюкзаки. На полу валялись россыпи патронов, гранаты без запалов, около полки с детскими поделками стояли ящики с боеприпасами.

Люди суетились. В одном кабинете пытались оказывать первую помощь раненым. Шум, крики, истерики, щелчки патронов, что забивались в магазины. Я, не скидывая с себя броню и оружие, бродил по коридорам, заходил в кабинеты, рассматривал фотографии детей, учителей. Думал про себя: а если бы доучился в университете, мог бы быть учителем. Не понимая, что я должен делать и что чувствовать, медленно подходил к каким-то людям со знакомыми лицами и демонстрировал им осколок, постучавшийся в мой бронежилет. Говорил, вот, если бы он прилетел чуть выше, попал бы мне в шею, а не в кевларовую пластинку, меня бы, наверное, уже не было. Я подошёл к мужику, которого знал по самолёту, переносившему нас в Белгород. Я прекрасно запомнил его старое худое лицо с усами над дрожащими губами, с гематомой под глазом. Показал осколок. Мужик, моргнув синяком, сказал, что это плохая примета. Мужика этого избил помощник пилота за его пьяную попытку справить естественную надобность в щель между трапом и стенкой фюзеляжа. Уже на земле, когда мы забились в автобус, у того усатого мужика была алкогольная истерика. Он плакал, говорил, что потерял друга и что он капитан СОБРа, который прошёл Чечню. Я почему-то поверил и прислушался к нему. Капитан СОБРа сказал, что осколки с собой можно носить только те, которые извлекли из тебя. А этот осколок будет примагничивать другие. Посоветовал выкинуть его. Я прошёл в школьный туалет и выбросил осколок в дыру посреди коричневого кафеля.

Очень мучила жажда. Я не хотел в этот момент оказаться рядом с тобой, не хотел оказаться дома, не хотел, чтобы наступил мир во всем мире. Я думал только о глотке воды. Все семьдесят человек, собравшихся в школе, думали только о воде. В мешанине шумов, разговоров, канонады снаружи, от которой тряслись окна, я услышал, как один парень заявил о своём намерении взять бесшумный автомат и пробить отопительную батарею. Другие солдаты принесли вёдра с надписью «туалет». Парень прицелился и произвёл выстрел. Из батареи текла ржавая застоявшаяся вода. Под эту струю подставили туалетные вёдра и наполняли их по очереди. В эту гнилую воду накидали таблеток, сахара, порошка малинового вкуса из сухих пайков. Люди по очереди приходили и зачёрпывали кружкой. Передавали кружку друг другу. Передали её и мне. Я отхлебнул. Это была просто жидкая ржавчина со сладким привкусом. Очень плотная, её металлический привкус оставался в горле. Много я не выпил. Но это было хоть что-то.

Когда я решил набрать ещё один магазин патронов и молча их забивал, почувствовал на себе тяжёлый взгляд. Отвлёкся от своего занятия и поднял глаза. Передо мной стоял тучный человек с короткой бородой и синими глазами. У него были погоны прапорщика и белый бинт на плече. Он чуть сощурился и иронично сказал:

— Ты чего трясешься?

— Заболел.

Он вернулся через несколько минут с несколькими пачками таблеток от простуды и температуры.

— А скажи, ты почему с такими длинными волосами на войну приехал? Ты первый день в армии, что ли? Не знаешь, что в армии нужно коротко стричься?

Я улыбнулся и поблагодарил его за таблетки.

Мы не понимали, что нам делать дальше. Оборонять школу? Отступать? Возвращаться в посадки на окраине деревни? Я слышал переговоры командного состава. Они запрашивали для нас два танка, насколько я понял, для прикрытия нашего отхода. Командование сверху танки не прислало. Прислали приказ отбивать деревню назад. Командир батальона и командир роты стояли неподалёку от входной двери. Они объясняли толпе, что сейчас нужно будет провести зачистку деревни. Отбить её назад. Так и не отошедшие после утра люди возмутились. Кто-то сказал, что не берегут командиры свой личный состав. Командир роты, бородатый, лет двадцати пяти, представившийся как «Говорун», сказал:

— Если бы мы вас не берегли… Приказ был вообще за световой день выбить хохлов из деревни! Вы попали под первый обстрел, а я туг с начала войны. Это по вам ещё «Ураганы» не крыли… Я за полгода выезжал с войны только один раз по ранению…

Люди галдели, возмущались. Это был их первый полноценный день на передовой. И у них уже было столько впечатлений от увиденного и пережитого. Командир батальона, с чёрной бородой и тёмными уставшими глазами, с позывным «Гранит», объяснил наши последующие действия:

— Выбегайте из школы по двое. Одна двойка заняла позицию, за ней следующая. И так улицу за улицей.

Я не хотел выбегать в первых рядах, но не хотел бежать последним. Чуть пропустив народ, я выбежал с каким-то парнем в чёрном бушлате. Мы рванули до ближайшего столба в овраге вдоль дороги. После первой перебежки я попытался проверить предохранитель своего автомата. С большим трудом я смог перевести его на режим одиночной стрельбы, на том и оставил, понимая, что если будет огневой контакт с противником, я потеряю минуту времени на это переключение. Мы продвигались вперёд. От канавы к канаве, вдоль заборов, от куста к кусту, от дерева к дереву. На удивление, работа была слаженной. Несмотря на отсутствие обучения у большей части личного состава и отсутствие боевого опыта. Желание выжить и реальная опасность заставляли вспоминать навыки срочной службы даже тех, кто её окончил два десятка лет назад.

Солнце медленно садилось, сжигая красным светом облака на западе. Насекомые кружились над кустами и огородами. Местные жители сидели на крыльцах своих домов и молча наблюдали за нашими действиями. Мы думали, ещё один дом пройдём, и там будут враги. На окраинах деревни разносились очереди автоматов и пулемётов. Артиллерия почти не работала. Я снова думал о воде. Когда я перебежал перекрёсток и занял позицию за сломанным автомобилем, сказал сидящим рядом, что очень хочу пить. Один мужчина, тоже с синяком под глазом, усомнившийся ещё в Белгороде в правдивости рассказа одного луганского ополченца о том, как тот выходил из окружения, и получивший от ополченца вместо документа, подтверждающего его рассказ, сиреневую печать на всё веко, достал из вещмешка литровую пластиковую бутылку, в которой была малиново-ржавая вода, напоминающая по плотности воду болотную. Я, задержав дыхание, открыл бутылку и, стараясь не дышать, влил в себя немного этой жижи. Побежал дальше.

Уже стемнело, когда впереди нас я услышал голос командира взвода, Тулы.

— Стой, кто идёт?

— Украина…

Две очереди из автомата. Радостные крики: «Я убил хохла!»

Тула и ещё один солдат подходят к павшему телу.

— Да это же наш… А зачем он про Украину кричал? Затупил?

Мы дошли почти до окраины деревни. Врагов так и не встретили. Видимо, они решили занимать посадки, а штурм деревни оставить на завтра. Нас, кто оказался на этой улице, человек пятнадцать, построил Тула. Он разводил людей на ночные посты. Трое туда. Трое сюда. Двое на дорогу.

Того мужика, которому разрядили автоматную очередь в грудь, пока зачистка продолжалась, оттащили в канаву В темноте взводный нащупал моё плечо.

— Ты кто?

— Я — ефрейтор… — не успел я договорить, как Тула прервал меня.

— О, ефрейтор, пойдешь старшим. Бери трёх людей, и тащите двухсотого до школы.

Я с ещё тремя солдатами, среди которых был мой Зёма, подошли к уже околевшему телу. Сняли с него бронежилет, который Тула посоветовал забрать и отдать тем, у кого брони нет. Мы попытались раздвинуть у трупа неподатливые руки и ноги. Я очень брезговал поначалу, и мне было отчего-то очень страшно. Я взял одну руку мертвеца. Холодную, неприятную. Все остальные взяли мёртвого за другие конечности. Было темно, но я всё равно вглядывался в его лицо. В пустые глаза. Бороду. В гримасу, с которой он умер.

Мы вчетвером тащили тело по центральной улице деревни. На нас было всё оружие, боеприпасы в подсумках, разгрузках и броня. По нашему маршруту капали красные капли. Как пунктиром на картах, кровью обозначался наш путь. Уже через сто метров у меня пропали и брезгливость, и страх. Наступило чувство усталости. Мёртвые люди тяжелее живых. Каждые двести метров мы останавливались. Клали мертвеца на землю. Переводили дыхание. Затем вновь брали его за руки и за ноги и несли дальше.

В небе было много звёзд, ярких точек спутников и ночных дронов. На горизонте вспыхивали выплески далёкой артиллерии, а потом на другом краю горизонта мелькали разрывы снарядов. Местные жители сидели по подвалам, домам. Кто-то, может, слышал, как возле их дома четверо русских солдат тащат мертвеца. Матерятся, бренчат оружием. Мы тащили его почти два километра. Дорога заняла минут пятьдесят. По ощущению — часа два. Под конец мы без сил падали на асфальт и лежали на нём. С мертвеца сползли штаны, поскольку мы сняли с него ремень, пытаясь унести его на поясных упряжках. Когда мы донесли его до школы, то нашли с моим Зёмой колодец. Я выпил залпом, наверное, четверть ведра. Хотел помыть руки, но не помыл. Выкурил сигарету и лёг на траву. Был счастлив. Счастлив от холодной колодезной воды. От сигареты. От того, что положил своё тело горизонтально и даю каким-то мышцам отдохнуть после ноши из автомата, бронежилета и разгрузки. От того, что сегодня остался жив. Не успел я насладиться этим, как нам приказали занимать пост на остаток ночи возле перекрёстка.

* * *

Знаешь, милая, я ведь никогда не считал себя счастливым человеком, не верил в чудо, человечность, не любил никого. Мне так хотелось полюбить! Так хотелось быть любимым, счастливым! Но я был лишён этого. Я привык жить в тёмном мире, привык не удивляться человеческой жестокости, глупости, жадности. Иногда мне казалось, что в мире есть свет. По крайней мере, мне хотелось так думать. Порой я вспоминал такое слово — «друг», но нахождение среди «друзей» не убавляло мне чувства одиночества.

Я рос в теплице маленького города на краю области в паре часов езды от Петербурга. Среди панельных домов, среди природы, зеленевшей строго на три летних месяца, а потом ежесезонно менявшей свою палитру — серая осень, ледяная зима, сырая весна. Я помню зимы, когда даже снег не выпадал. Просто наступали холода, и всё покрывалось изморозью. Холода поднимались к нам из-под земли. Именно здесь, над коркой вечной мерзлоты, где ничего, кроме репы, не взрастить, поселились мои предки. В былинах моего народа не раз встречались персонажи, проводящие время на печи. Емеля, Илья Муромец. Ведь пригодных для работы месяцев было не так уж и много. В остальное время только и оставалось отдыхать и ждать конца холодов. Тут и сама жизнь как будто останавливалась на большую часть года.

Я вглядывался с малых лет в лица моего народа и не мог его понять. Отец ушёл из моей жизни слишком рано. Отчим был таким, что я отводил взгляд и не думал о нём. Были ровесники. Типичный наш досуг — гулять по заброшенным заводам, шахтам и недостроенным домам, которые уже никогда не завершат. Потолок планов на жизнь — поступить в техникум и работать на заводе, ещё не успевшем закрыться. Ну и, конечно, с подростковых лет отдых жителей моей северной страны не обходился без алкоголя или каннабиноидов с химическими примесями.

Мне казалось, жизни в этом городе нет. И людей я там особо не знал. Жил в коконе книжек, фантазий и музыки. После шестнадцати лет вообще выходил из дома только до школы и ради одиноких пеших прогулок. Природу эту я любил. Она всегда была разной и умудрялась удивлять. Лето со всей своей зеленью, северными цветами и грустными птицами было похоже на мимолётный сон, а не на нечто постоянное. Вот и я думал, что моё пребывание здесь — это не навсегда. Рано или поздно я проснусь среди близких мне людей в том месте, где я счастлив.

Амир заброшек, запоев, дыма заводов, бабушек в платках, покрывающих своим присутствием улицы, пройдёт. И будет! будет мир, где я люблю и любим! Где рядом близкие друзья с общими интересами. Я мечтал о квартирах, в которых я веду светские беседы о литературе, Боге, философии, о том, как и хожу на литературные вечера в салоны, принадлежащие еврейским поэтессам, среди славного трёхсотлетнего города Петербурга. Где всё настоящее, всё живое. Я читал в книгах о том загадочном большом мире со светом дорогих ресторанов, наполненном шелестом женских юбок, состоящем из ночных прогулок вдоль набережных каналов и поцелуев у оградок мостов.

Никаких эмоций от получения аттестата и завершения школьной поры я не испытал. Не было ни тоски, ни печали. Просто посетил ряд ужасных мероприятий в виде последнего звонка и выпускного, где юные пили и под синтетическую музыку с мотивами девяностых дрыгались и прощались со школой. Я не прощался. Я с ней и не здоровался.

Своими силами поступил в Петербурге. В полный рост вышел на свет и растопырил руки для объятий. Готовый принять любовь и дарить её. Готовый окунуться в податливое счастье. Только почему-то сразу любовь не нашлась. И людей близких не появилось. Я не ездил на поэтические вечера и театральные представления. Не ходил по музеям и выставкам. Не спорил в кухне коммуналок с окнами на Фонтанку сквозь сигаретный дым с таким же искателем истины обо всём сущем в три часа ночи.

Я гулял в одиночестве по большому городу, проходил сквозь толпы незнакомых прохожих. Пил пиво с одногруппниками, чьи имена даже запомнить не мог. Во всеобщем веселии баров и клубов я робко сидел в углу и пил из пивного бокала, стараясь его растянуть в целях экономии. Ну а всем вокруг вроде бы было весело. В попытках найти любовь подходил к каким-то девушкам, звал их на прогулки. Шёл рядом с ними, глупо шутил. Старался искусственно поддержать беседу и вызвать в себе желание клясться им в любви, желание целовать их губы. Плохо выходило. Больше, чем на одну встречу с ними, меня не хватало.

Но постепенно я всё же оброс небольшой компанией друзей. Пусть и не верных, пусть и не близких по духу. Но с ними пиво и вино веселее пились. Интереснее было убеждать себя в том, что в мире я не один.

Может, поэтому мне изначально и казалось, что мы с тобой только один раз погуляем. И на вторую прогулку у меня даже не было заготовленных мест, которые можно было бы посетить. Я почему-то вспомнил о Приморском районе. Он отличался от прочих районов Петербурга. Там было больше ветра, воздух был объёмнее и холоднее. И дома такие безликие, массивные, серые.

Тогда уже был июнь. Лето. Начало сессии, начало тараканьей беготни по кабинетам университетов с попытками сдать долги по учёбе. Предчувствие летних каникул и свободы от бремени учёбы.

Я ждал тебя у выхода метро. Ты вышла из-под искусственного света ламп и очутилась под настоящим предзакатным солнцем. Под его лучами твоё бледное лицо светилось, волосы из-за одиноких прядей, просвечивающих на солнце, добавляли объёма твоему силуэту. И глаза твои в солнце оказались не просто карими, а золотыми. Может, поэтому ваш народ так часто обвиняли в любви к золоту. Они просто любили всё, что похоже на глаза, подобные твоим.

Мы гуляли по лютеранскому кладбищу. Мимо склепов, каменных крестов и плит, по мощёным дорожкам и под сенью деревьев. Мы медленно бродили, улыбались друг другу. Немецкие имена и буквы на постаментах были чужды и тебе, и мне. Люди эти волею случая оказались на северной земле в ходе исторических прорывов, экономических отношений, нашли здесь свою смерть и были в эту почву закопаны. Их предки тут не жили. Их потомки растворились в городском населении. Эстетически кладбище было красивым фоном для прогулки. Трагедии и смерти мы в нём не чувствовали. Я рассказывал о своей учёбе, о прочитанных мною книгах, об услышанной мною музыке. Ты рассказывала мне о своём космополитичном опыте путешествий по миру, о далёких странах. Про выученные тобой языки и культуры. Порой точки сопряжения в диалоге находились совсем неожиданные. Но такие домашние, тёплые, отзывающиеся в памяти детством. В наших диалогах и правда были просветы того мира, в котором мы росли, будучи детьми. Ведь мир нынешний, он почему-то от него отличался.

Мимолётно и не оставляя мне возможности проявить реакцию, ты сообщила, что после этой сессии уедешь в Америку на три месяца. Жить и работать, практиковать язык. Почему-то я сразу понял, что это означает: ничего у нас не будет, кроме пары недель встреч. А затем всё кончится. Я убедил себя в том, что это неплохо. Мне и этого времени рядом с тобой хватит. У меня как будто оказалось пять минут солнца перед полуночью.

После прогулки по кладбищу мы отправились в большой магазин. Взяли бутылку вина, яблок и дошли до грязного пляжа на заливе. Сидели на песке, смотрели на купающихся людей. Я чувствовал себя на удивление спокойно. Мне в жизни так спокойно не было. Все тревоги, переживания, страхи пропадали рядом с тобой. У тебя очень лукавая улыбка. Но в том июне я не видел ничего, кроме этой улыбки. Ты улыбалась и губами, и глазами. Видимо, тебе тоже было со мной спокойно.

В метрополитене мы разлучились на станции, где ветки разного цвета сплетались. Остаток движения по синей ветке я сидел один, не поднимая взора на попутчиков, не отрываясь на телефон или музыку в наушниках. Я сидел и улыбался. Думал о встрече. Думал о тебе.