Утром меня определили в другую роту. Не в ту, где я служил во время своих первых месяцев на войне. Я попрощался со своими друзьями, с которыми ехал из Подмосковья, сел в кузов КамАЗа, предварительно спросив ближайших офицеров, дадут ли мне автомат и бронежилет. Они сказали: «Езжай, там дадут».

В прошлый раз меня, конечно, выкинули в лесу под танки и миномёты, но хотя бы с автоматом. Теперь и застрелиться было не из чего.

Я выбрался из КамАЗа, когда его припарковали в ангаре в деревне, разгрузил свои вещи и попросил местных солдат довести меня до какого-нибудь штаба. Они отвели меня в подвал около разрушенного дома. Я вошёл внутрь подвала и громко сказал: «Здорово», обращаясь ко всем обитателям, и протянул руку для приветствий. Один из военных иронично повторил: «Здорово… здорово… А ты знаешь, что я комбат?» Я ответил: «Виноват, не знал». Комбат руку мне всё равно пожал. Поговорил со мной. Потом сел на стул и связался по старому проводному телефону с вышестоящим командиром.

Эти проводные телефоны долгое время лежали на складах ещё с советских времён. Ждали своего часа. Войны нового поколения, войны эпохи спутников, интернета. Когда я поиронизировал, один из военных, бывших в подвале, с гордостью сказал, что вообще-то эти тапики не прослушаешь. Спорить с ним я не стал.

Я дожидался солдата-проводника, и пока он пошёл узнавать, куда меня вести, я со своим имуществом ожидал у забора.

Тихая украинская ночь. Половинчатая луна, которая еле освещает эту землю, где нынче льётся кровь. Силуэты полуразрушенных домов водят вокруг меня хороводы. Иногда по тропинкам идут тенями солдаты. Я, сидя около косого забора, заглядывался на небо, по которому летели ракеты, дроны, спутники. Где-то недалеко слышны были выходы тяжёлых миномётов и случайные автоматные очереди. Я снова на войне. И почему-то сейчас было меньше страха. Я чувствовал какую-то усталость и опустошение. Этот год сильно изменил мою жизнь, изменил мою страну и мои отношения с ней.

Я думал о тебе, наверное, единственной девушке, которая меня искренне любила. И думал, как я делал всё для того, чтобы не быть с тобой. Опять сожалел о том, что я от тебя далеко и никогда не буду рядом.

Пришёл мой проводник, и мы отправились в подразделение, с которым мне предстоит вновь войти в край огня, осколков и пуль. И вопрос в том, выйду ли я из этого облака взрывов, дыма и пороха? А если и выйду, то что мне моя страна опять скажет? Обнимет, поцелует в щёку или же снова скрутит меня и потащит в подвал? Но я уже не ждал от неё благодарности. Уж слишком она жестокая тётка. Лишь бы только не пришибла случайно. Хотелось плакать, но мозг запрещал. Мне нужно стараться улыбаться, шутить, разговаривать с порой неприятными мне людьми и делать то, чего делать я не хочу.

А хотел я только лечь куда-нибудь, где меня никто не будет видеть, и плакать. Надеюсь, у тебя всё будет хорошо, ты будешь счастлива. Вылечишь свою тоску, депрессию и прочие страшные болезни. Лучше о тебе больше не мечтать. Да наверное, и нет у меня другой мечты, кроме как увидеть наконец край, где чистое небо, где тишина, где нет смерти. Ну а пока я снова двигаюсь в сторону боя. Я надеюсь, что когда-нибудь Родина мне улыбнётся, примет меня в свои ледяные объятия. Надеюсь, в моей северной стране станет больше тепла.

Я хотел написать тебе любовное письмо. Только сейчас я железно понимаю: если я вновь оказался здесь, то значит, я не любил тебя никогда.

Я хотел написать любовное письмо, и любовное письмо у меня получилось. Но не о любви к тебе. А о любви к Родине. В самом широком смысле. О любви к тому пространству, на котором рождаются угрюмые, грустные и одновременно весёлые люди, которых я повстречал на своём пути. И мне радостно, что и я — часть этого грустно-весёлого народа.