Мало кто остался в строю из тех, с кем мы в одно время подписали контракты. Из пятидесяти восьми человек можно было сыскать лишь семерых. Мы периодически встречались, совещались, обсуждали, как нам быть и что делать.

Из общих проблем у нас было полное отсутствие заработной платы: никому не заплатили и рубля за наши почти полных три месяца пребывания на фронте. Ещё в ходе частных расследований, проверки бумажек контрактов и военных билетов оказалось, что мы воевали в составе другого полка, не того, с которым заключили контракт. Наш полк вообще был в составе другой дивизии, и в данный момент его вывели из зоны боевых действий на переформирование после отступления из Харьковской области.

Мы старались всё решить с местным начальством. Если до нас доходила весть, что скоро деревню или её окрестности посетит какой-то начальник, мы собирались вместе и шли к нему на разговор. Описывали наши проблемы: так и так, мы не числимся в этом полку, денежное довольствие не получаем. В лучшем случае наши фамилии, звания и личные номера переписывали на бумажки и говорили, что нас внесут в штат и в следующем месяце придёт перерасчёт. Нам рассказывали сладкие сказки, клялись на крови, мамами, давали слова офицеров, но ничего не менялось. Наверное, у тех людей после таких клятв все матери поумирали, вся кровь скисла и вытекла, а офицерские звёзды с погон осыпались.

Один из офицеров, начальник отдела кадров, когда мы подошли к машине, где он сидел, и принялись за рассказ о наших проблемных вопросах, сказал: «Вот мой совет, валите отсюда, пока не поздно, парни».

Когда поменялся замполит в полку, у нас почему-то возникла надежда, что нас всё же услышат и заметят. Мы совместно с донскими, уже заранее написав списки личного состава на листочках в клеточку, явились к нему на беседу. Приняв новую должность, замполит искренне хотел решить проблемы личного состава, и нам казалось, что спустя с десяток бестолковых встреч и разговоров нам попался хоть один порядочный человек.

Через день замполит вернулся. Он сказал нам: «Я не могу вас никак прикомандировать, решить ваши денежные вопросы, принять ваши рапорта на увольнение (учитывая истекающий срок контракта, для нас это был важный вопрос), не могу никак помочь с документами». Мы спросили у него: «А что же тогда нам делать?» Замполит ответил: «Не знаю. Можете идти пешком в свои части. Главное, оружие с собой не берите».

Первым, кто выбрался с войны, был Ученик, работавший к тому времени в мастерской ремонтной роты в городе. Ему одобрили отпуск на десять дней, и он выехал на Большую землю. Там он связался с военными юристами, описал комплекс проблем, связанных с его службой — он хотел уволиться по истечении контракта и хотел денег. Юрист ему объяснил, что, скорее всего, уволиться официально через рапорт об увольнении не получится. Он дал лишь человеческий совет: «Ваши контракты — ерунда. Вы подписывали их в палатках в каком-то лесу, в ваших частях даже не знают о вашем существовании, и юридически вас вообще нет. Просто езжайте домой, работайте на обычной работе и не появляйтесь в военкоматах и воинских частях». Ученик послушал советы военного юриста и попросту остался у себя дома.

Схожий случай был с одним из донских. Он поехал в город, переоделся в гражданскую одежду и в Луганске купил себе билет до Воронежа. На границе его остановили и приступили к допросу. Самым главным вопросом был: «Имеете ли вы отношение к армии и к специальной военной операции?» Он ответил: «Не имею». Его пробивали по всем доступным базам, несколько раз просматривали его документы, но никаких прямых указаний на службу в Министерстве обороны и участие в войне не нашли. Люди из Федеральной службы безопасности понимали, что с этим человеком явно что-то не так, однако доказательств никаких не было. Он спокойно проехал дальше и вернулся к себе домой.

Из этих двух случаев можно было сделать вывод о том, что нас должным образом не оформили, и именно по этой причине была такая неразбериха в документах и денежных выплатах.

Часть моих товарищей по краткосрочному контракту хотела последовать примеру Ученика и того парня и просто выбраться на Большую землю и остаться у себя дома. Другие же хотели прибыть в часть, с которой мы заключали контракт, и решить вопросы по деньгам и оформлению. Я примыкал к последним. Мне не хотелось прятаться и бежать, я хотел только одного — чтобы всё было по закону и официально.

К тому же в глубине души я надеялся, что смогу написать официальный рапорт на увольнение и приехать домой на законных основаниях. Это был очень спорный момент, и разные люди по-разному трактовали вероятность такого исхода. Одни были уверены, что указ о частичной мобилизации предполагает продление всех контрактов о военной службе, даже краткосрочных. Другие же считали, что те, у кого контракт на три месяца, имеют статус добровольцев, и приравнивать их к штатным военным нельзя.

Дон до того, как получил ранение, рассказывал о своём опыте трёхмесячного контракта — настоящий контракт у него был уже по счёту вторым. Он описывал, что день в день, когда истекал контракт, они прибыли прямиком на танке на границу, оставили на ней танк, в его люк скинули оружие и спокойно поехали в воинскую часть, к которой были приписаны. Там они несколько недель решали вопросы по деньгам и документам, а потом со спокойной душой уволились и ушли на гражданку. Указ о частичной мобилизации, конечно, мог поменять реалии, в которых был возможен подобный счастливый финал. Но не все в это верили, включая меня, ибо человек — существо наивное, и нам казалось, что со своей стороны мы выполнили все условия контракта: три месяца воевали, делали свою работу и выполняли приказы начальников. Нам хотелось малого — выполнения своих обязательств уже со стороны Министерства обороны. А именно денег и увольнения.

Первыми к исполнению планов приступили Юг со своими людьми. Они на гражданских машинах доехали до границы, там их сутки продержали в приёмнике, устанавливая личности. По итогу за ними прибыл военный полковник, сказал, что они свободны, но посоветовал в течение двух суток явиться в пункт постоянной дислокации воинской части.

Я, честно, хотел бы уехать с группой Юга, но у них уже не было места для меня. Оставалось только довериться Ване и Артёму, которые последний месяц кашеварили поварами у Старшины.

Ваня предложил план. Нас подвозят до Старобельска на машине, там мы покупаем гражданскую одежду и едем в сторону границы. Её пересекаем, и уже на Большой земле каждый решает, куда он поедет. Артём был честным человеком, который боялся нарушать законы. Он вместе со мной хотел поехать в полк, с которым мы подписывали контракт. Полк этот располагался в Подмосковье. Ваня же сразу нам сказал, что поедет домой.

Мы сообщили о наших планах командованию батальона, в частности Бийску. Старшина дал нам свое благословение. Сказал, чтобы мы берегли себя и не попались ненароком военной полиции.

Я очень волновался и не понимал, как правильно поступать в нашей ситуации. Сокол и Спецназ мне сказали, что мои намерения правильные, я еду сражаться за свою правду и за свои права. Спецназ мне дал совет по общению с власть имущими: «Ты, когда будешь своих прав добиваться, приговаривай, что голосовал на выборах за нынешнего Главнокомандующего, Россию любишь и специальную военную операцию одобряешь, никогда ни от чего не отказывался, просто есть у тебя некоторые проблемы».

Почему-то и Спецназ, и Сокол были уверены, что у меня спокойно получится уволиться. Сокол сравнивал наши контракты с вахтой, в скором времени и у него истекали три месяца. Спецназ же вообще, когда в первый раз узнал о том, что я не получаю никаких денег, возмущался и говорил, что я в таком случае никому не обязан и вообще дурак, что за бесплатно нахожусь на войне.

Утром мы с Артёмом и Ваней выехали из деревни, нас взял с собой водитель из медицинской роты. Он согласился переправить нас в Старобельск. Светило холодное декабрьское солнце, и над нами было остывшее синее небо. Снега не было, но из-за минусовой температуры где-то в низинах трава и кусты покрывались коркой изморози, отчего и создавалась видимость, будто где-то всё же есть снежная пелена. У меня было отчего-то хорошее настроение. Мне казалось, что всё для меня закончится благополучно, и ничего плохого я не делаю. Я спокойно уволюсь, приеду домой и увижу тебя. Учитывая, что наши две последние встречи содержали в себе много признаний и нежности, я надеялся, что ты расторгла помолвку со своим молодым человеком и ждёшь меня. Верил в это.