Появились ещё взводы, которые стали уходить на Снежную. У них возникла настоящая система ротаций. Сутки они проводили на позиции, куда их подвозил КамАЗ, а трое суток отдыхали в деревне.

Эти люди установили между постами какую-никакую связь через китайские рации, купленные в ближайшем городе за свой счёт. Да и снабжение стало немного лучше. Не в последнюю очередь благодаря усилиям Старшины.

Один из офицеров этой роты мобилизованных поселился в комнате со мной. У него был грозный позывной «Спецназ». Он был старшим лейтенантом запаса, ветераном войны в Чечне, бывшим десантником. До этой войны работал управленцем в коммунальной службе. Мы со Спецназом сдружились, несмотря на разницу в возрасте.

Он любил поговорить, хоть я порой и не мог проявить подходящей реакции на его истории. Просто улыбался и слушал. Я не понимал, насколько его рассказы правдивы. Особенно про войну в Чечне.

Но что я знаю точно, на этой войне он взял на себя очень отмороженную модель поведения.

К примеру, когда я вернулся с ночной работы, увидел, как Спецназ сидит за столом и меланхолично греет кипяток в железной кружке на горелке, глядя сквозь щели светомаскировки на небо снаружи.

Он пожаловался:

— Представляешь, должен был сегодня в наряд заступать на посадку старшим, а мои индейцы против меня взбунтовались.

— Это почему?

— Я решил на прошлой смене подствольный гранатомёт пристрелять. Пульнул пару раз в братьев-украинцев. Они в ответ миномётом накрыли. Ну, мои индейцы мне и говорят, что не желают больше со мной никуда ходить. Говорят, я отбитый.

— Врут.

Вообще, в Спецназе было много жизнелюбия. Меня очень тянуло к людям, которые даже негативные моменты не превращают в трагедию, а делают объектом для шуток. Мечтал, наверное, научиться жить так же. Как я уже сказал, на посадке Снега у всех появилась связь через китайские рации. Враги явно их прослушивали. Спецназ рассказал, что сидел в одном блиндаже вместе с капитаном. Начался обстрел. Одна мина прилетела рядом. И капитан передал по рации Бийску: «Прилёт в двадцати метрах от нас». Спецназ сказал: «Командир, ты, конечно, хороший мужик, но я, пожалуй, пойду в другой блиндаж». Этими словами он намекал на содействие капитана в корректировке вражьего миномёта.

Война казалась Спецназу какой-то забавной детской игрой вроде зарницы. Поэтому он так спокойно мог отреагировать на то, как капитан помогал врагам в деле истребления Спецназа. Он и сам любил рисковать. Мог ползком пробираться по нейтральной полосе и искать на ней что-то интересное. К примеру, с одного наряда он вернулся с рюкзаком, как заверил Спецназ, принадлежавшим некоему поляку. Он раздаривал соседям сувениры оттуда: тёплые стельки, грелки, ножички и фонарики.

Когда у Спецназа был день рождения, он навязался в сопровождение к водителю КамАЗа, следующему за обозом. Водитель сразу предупредил, зная его буйный нрав, что в город запрещено въезжать с автоматом. Автомат Спецназ и не взял. Сказал только, усаживаясь в кабину: «А зачем мне брать автомат, если можно взять гранаты?»

В городе он купил несколько баклажек пива и мясо. Нажарил мяса и угощал всех постояльцев, предлагая каждому к мясу в довесок кружку хмельного отвара. Мне очень понравилось желание не забыть о своём дне рождения даже в подобных условиях. Особенно интересным был метод доведения до других через угощение.

Утром, когда я помогал собраться группе, заходящей на Снежную, я заметил среди ребят того парня, который лечил с неделю своё обморожение. Он, как и обещал, не отказался от поставленных задач. Хотя по нему было видно, что он, может, если и не из робкого десятка, то точно из робких сотен. Он заикался, не понимал, казалось, где находится, глаза смотрели на мир через стёклышки страха. Тем не менее, он оказался смелее многих.

Я тогда про себя выразил уважение этому пацану. Как я понимаю, он был примерно моим ровесником. Почему-то хотелось, чтобы всё хорошо у него было.

На первой смене ему оторвало голову осколком, отрикошетившим от дерева и залетевшим в окоп.

Когда я узнал об этом, снова задумался о судьбе и провидении.

Я так и не понял этой закономерности: как смерть выбирает, кого сегодня забрать, кого завтра, а кого на время пощадить. Я пытался понять её логику, пытался понять её предпочтения, но так и не смог этого сделать.

Вот чем руководствовалась смерть при своём выборе? Почему разом могли погибнуть и отец четырёх детей, и юный, не видевший жизни пацан? Почему погибали и опытные бойцы, и те, кто на войне был первый день? Я задавался такими вопросами, потому что мне интересно было, как отсрочить собственное свидание со смертью, не понравиться ей, чтобы она не захотела меня забирать.

Я не знаю. Может, и правда есть какая-то судьба? В русском человеке, я тут это понял, очень много фатализма. Страшно на войне всем, и бесстрашных я тут не видел. Но многие свой страх успокаивают словами «если суждено», «судьба», и им спокойнее от этих мыслей и слов.

Когда в Харьковской области я половину ночи нёс мертвеца, утром в школе я встретил человека, который мне своим лицом напомнил мёртвого человека, чьей эвакуацией мы занимались.

Чуть позже тому деду выдали позывной «Батя». Я о нём узнал побольше. Батя прошёл пять войн. Начал он с Афганистана. Причём его там при выводе войск забыли, и он добирался до Советского Союза самоходом через Иран и Ирак. Был в Чечне. Пятидневные войны даже за войны не считал. И сюда он поехал, как говорил, из-за того, что его сын взял себе квартиру, но ещё не обставил её. Батя собирался заработать сыну на мебель. С Батей, на самом деле, интересно было поговорить: о других войнах, о ПТСР. Помню, он рассказывал, что когда вернулся из Афганистана, просыпался ночью и видел провод в комнате, нащупывал руками его конец, думая, что это граната на растяжке. И когда ходил по городу и видел кабель, начинал идти медленно вдоль кабеля, думая, что улица заминирована. Ещё он говорил, что это самая скучная война. Мы ничего не делаем. Только спим, едим, сидим под обстрелами.

Батя вырыл себе блиндаж на дороге. Эта война из-за обилия дронов изменила тактику ведения боевых действий и методику строительства укреплений, которые делают теперь так, чтобы они хотя бы минимально были замаскированы для глаз на небе. Теперь нельзя вырыть окоп в голом поле и засесть там — это чистое самоубийство. Пока ты будешь сидеть в таком окопе, на тебя три раза дрон кинет гранату, а другой дрон откорректирует миномёт так, чтобы в метрах от тебя взрывались мины.

Блиндаж, вырытый на дороге — это самая очевидная цель. Дрону достаточно один раз пролететь, чтобы его обнаружить. И очень легко корректировать огонь по нему, очень легко закинуть гранату прямо во вход.

Бате тогда отдали на перевоспитание молодого пацана лет двадцати пяти, позывной, который тот дал себе сам, у него был «Шрам». Но все называли его «Кипиш». Он был очень труслив, хотя я да и все мы его особо не осуждали и понимали. Он вечно был на панике. Переживал. Нервничал. Пытался откосить. Уехать в госпиталь с больными зубами, почками, энурезом. Легко можно понять. Тут приобретаешь жизнелюбие и очень хочешь жить. И готов сделать многое ради этого.

Даже люди, которые ненавидят себя, прячась в дырке, названной окопом, когда рядом летят с визгом мины, взрываются, засыпают землей, начинают ценить себя и жизнь. Не хотят умирать. Все, кто пережил это, не осуждают пятисотых, не осуждают тех, кто хотел сбежать с войны. Осуждают таких только люди, которые всю войну сидели в тылу, вроде уважаемых сотрудников военной полиции.