Я видел через амбразуру, что вдоль дороги бегут в сторону тыла какие-то солдаты. И вдруг новый для того дня звук. Бам, бам, бам, бам, бам, бам, бам, бам. Выходы РСЗО «Град». Восемь ракет, которые упадут в шахматном порядке и покроют площадь, примерно равную футбольному полю. Реактивный гул, грохот первого, второго — и так до восьмого заряда. Осколки стучатся в бетонный конус. Второй залп. Ещё восемь ракет падают рядом, ближе. И третий залп. Упавший в десятке метров от нас. Земля дрожала, каждая ракета была как сильный удар по голове. По дороге два связиста пытались подтянуть кабель полёвки. Одному связисту оторвало руку, и он истёк кровью, а второй словил в себя десяток осколков и моментально умер.

Снова жужжание дронов. Снова сброс гранаты. Крики. От одних гранат, брошенных с неба, погибло пять человек. И десяткам перебило ноги и изранило всё остальное. Кто-то ещё утром умер во время стрелкового боя в ходе нашей так называемой атаки. Кто-то умер от стрельбы миномётов и танков. А кого-то зацепил «Град». Смерть осталась довольна своей жатвой.

Я сидел в бетонном стакане. Всего боялся. Меня трясло. Я ничего не понимал. Меня сильно контузило. Лёня Бронежилет прибежал в конус, сказал, что нашего взвода больше нет. Тамерлана посекло миномётом. Повара, Сашу и Серёгу изрешетило сбросом.

Бронежилет довёл меня до деревни, в дом Старшины. Там меня помощники Старшины отпоили горячим чаем, пытались накормить, но еда сразу же выходила из меня.

Я не видел Старшину уже несколько месяцев. Это был тот коренастый мужик из школы, который шутил над длиной моих волос.

Я прожил самый худший день своей жизни. За один день я попал под автоматы, пулемёты, гранатомёты, миномёты, танки, побегал от дронов с гранатами и в довершение выдержал несколько залпов РСЗО «Град».

У меня очень сильно болела голова. Меня трясло, я заикался. Сознание помутнело, и мне казалось, что изображение поступает в мозг с каким-то опозданием. Я не понимал, где я нахожусь.

Я пил чай трясущимися руками, пил, руководствуясь исключительно рефлексами: ведь в далёком детстве бабушка и мама учили держать стакан руками, открывать губы и вливать в себя чай.

В дом вернулся Старшина, который весь день возил раненых. Он увидел меня, узнал, посмотрел на мои ещё больше отросшие волосы, назвал меня по имени и сказал: «Столько времени прошло, а ты так и не постригся…» Я смотрю на Старшину, выплываю из своего болота и вдруг вижу мир вокруг. Осознаю эту шутку. Начинаю смеяться вместе со всеми вокруг. Мне иногда кажется, что только эта шутка позволила мне не сойти тогда с ума.

Меня уложили спать на чердаке. Впервые за несколько месяцев я лежал под крышей дома. Я попытался уснуть. Сильно болела голова. Солдаты, лежавшие рядом на полу, слушали радио. Там говорили о погоде, о новой системе штрафов для автомобилистов, о каких-то кинопремьерах, говорили о продуктах, технологиях, о том, что всё в стране хорошо и ничего особенного в этот день не произошло. Ведущие мило общаются. Юморят. Всё хорошо в России. И для всего мира хорошо. 11 ноября 2022 года ничего особенного не произошло.

Я долго не мог забыться сном. В голове проносились кадры дня. Повторялись разрывы и грохот. Лица и кровь.

Но сон спустился на меня.

Мне снилось, что я лежу на полу школьного коридора. Это моя школа. На одной из стенок нарисована жёлтая жар-птица на синем фоне. Меня обступают какие-то люди. Они не обращают на меня внимания. Подходит Алина, стуча каблуками по деревянным половицам. Она опускает свой взгляд на меня и строго произносит: «Вставай».

Я просыпаюсь и встаю.

* * *

Рассказываю историю. Пятый класс средней школы. Родители развелись. Отец перестал со мной общаться, поскольку «я напоминаю ему о матери, и ему больно». В доме постепенно появлялся чужой человек. Мой отчим. С зубной щётки в общем стакане на полке в ванной он начал оккупацию моего дома. Дома, где с момента постройки жили только моя прабабушка, прадедушка и их дети. И наша семья. Меня ссылали в детские лагеря на лето, чтобы я не мешал взрослым жить. И когда мне было лет двенадцать, меня отправили в какой-то детский лагерь на берегу моря в Геленджике.

Я не любил лагеря, о чем говорил родителям. Мне не нравилось быть далеко от своего дома и города. Всю жизнь, на самом деле, не нравилось. Но раз за разом я переступал порог дома, чтобы отправиться на встречу с этим большим и страшным миром. И в том лагере мне тоже не нравилось. Ну, море, ну, солнце, ну, юность вокруг. Это не дарило мне счастья и не приближало к нему ни на йоту. Я чувствовал себя заключённым в тюрьме, презирал лагерные уставы, вожатых и командиров. И уже с детства любил свободу.

На вторую неделю я заболел чем-то вроде фарингита. У меня была температура под сорок, меня ломало, всё тело болело. Я лежал в палате, где кроме меня и тумбочки, набитой макулатурой, не было никого и ничего. Там были девчачьи журналы про косметику и книги про Ленина. Я не мог спать и листал книжки о Ленине и эти журналы. Тексты и картинки мешались в моем бреду. День болел. Два болел. Потом подошёл к какой-то медсестре, и она уложила меня на диван в сестринской. Медсестре было за сорок, она была худой, у неё были седые волосы, серые глаза. Медсестра спросила, откуда я. Про семью спрашивала. А я все рассказал. И про развод, и про отца, и про отчима, и про то, как ненавижу лагеря. Я плакал, она меня успокаивала. Говорила, что рано или поздно всё в моей жизни наладится, и я наконец-то стану счастливым. Медсестра пообещала, что принесёт к следующему дню подарок.

И она сдержала своё слово. Подарила мне простенький нательный крестик. В течение пары дней температура спала, и к удивлению медперсонала я быстро оклемался и встал на ноги.

Жизнь не наладилась через год. И через два не наладилась. И через пять лет я не был счастлив. Но тот крестик я всё равно носил с собой, пусть и в бумажнике, а не на шее.

Когда-то у меня была иллюзия, что если я перееду в Питер, то всё будет хорошо, жизнь будет такой, какой пожелаю. Буду любим, ценим другими, окружён людьми, мне близкими по духу, с которыми даже самый хмурый день покажется не таким уж и плохим. Всё это были жалкие грёзы. Я осознал это к концу первого курса. Я ни на что не способен, кроме страданий. Мне так казалось. Как бедняк не способен понять философию богатого, так и я не способен приблизиться к счастью. Я гулял по Обводному каналу перед майскими каникулами, ждал маршрутку в свой городок.

Светило солнце. В моё сердце снова потыкали ножичком и немного наплевали мне в душу. И я вдруг решил выбросить этот крестик из бумажника. Это не был акт отречения от Бога. Скорее, я хотел избавиться от ноши своей, от своего креста, который нёс по жизни, от печати патологического несчастья. Я сбросил крест в Обводный канал.

Прошло два года. Я смог добиться почти всего, о чем мечтал. Счастливее от этого не стал, наоборот, когда на моих глазах это всё таяло и исчезало, боль в душе росла. Я физически чувствовал, как из механизма души выпадают какие-то важные подшипники веры, надежды и любви. Казалось, жизнь кончена, и ничего уже не будет.

Петербург постепенно закрывался на карантин, пустел и мельчал. Весенний воздух был непривычно свеж, солнце ласково, небо — точно красивая синяя дорогущая ткань. Я сделал несколько попыток прекратить бессмысленные страдания, хотелось не делать никому больно и не испытывать боль самому. Не получилось. Не знаю почему. Вроде бы всё правильно делал.

И тут мне написала ты. Ты сказала, что вернулась из поездки в Израиль и очень хочешь со мной увидеться. Сказала, что у тебя есть подарок для меня. Я решил назначить встречу на Обводном канале. Сам не знаю, почему. Я не часто посещал этот район с тех пор, как оттуда перестали уходить маршрутки в мой родной город.

Я тебя жду, смотрю на ту самую водную гладь, куда я несколько лет назад бросил свой крест. Меня трясёт от неудачной передозировки. Неудачной — поскольку я остался жив. Хоть болит сердце, хоть руки не слушаются меня, хоть изображение мутнеет, но я живой. Ты, по традиции опоздав, приходишь. И достаёшь из кармана привезённый из Израиля подарок. Крестик. Золотистого цвета. С колбочкой, в которую насыпана священная земля. Я тебе никогда не рассказывал первой части истории. Я не понимал и не понимаю до сих пор, почему же Обводный канал я выбрал тогда местом встречи. Я пытался осознать это совпадение, случайность, найти объяснение — не смог.

Я очень часто достаю из-под кителя крест. Вспоминаю ту медсестру. Вспоминаю тебя. Спрашиваю вас: когда же у меня уже в жизни будет всё хорошо? Когда я стану счастливым? Сколько мне предстоит испытаний?