Старичок был.

По сендухе кочевал.

Уединенную урасу увидел.

Наверное, молодая, наверное, красивая в урасе живет.

Спрятался в кустах. Долго ждал. Никто не выходит. Значит, правда, молодая красивая одна выходить боится. Так вечер пришел. Звезды высыпали на небо, как рыба в чёпке. Старичок решил: влезу тихо на урасу, загляну в дымовое отверстие, молодую красивую увижу.

Влез.

Увидел.

У очага сидит.

Молодая красивая.

Голову наклоняя, шьет.

Захотелось старичку лицо молодой красивой увидеть.

Начал дымовое отверстие расширять. Вся одежда на старичке грязная, руки грязные. Как он родился — ни разу не умывался, пот с него каплет. Молодая красивая услышала. Решила, что это чюлэ-ниполут, сказочный старичок, влез на урасу. Жильные нитки бросила в огонь. От сильного жара жильные нитки закрутились, пошли кольцами, поднялся запах. Старичок наверху чихнул. Молодая красивая подняла голову, и старичок увидел, что не молодая она, не красивая. В ужасе с урасы спрыгнул. Крикнул: «Жги, жги нитки, старая! Выкуривай, выкуривай чюлэниполута!»

Бросился в сендуху. Боялся, что догонит.

Старая безобразная подождала, потом из урасы вышла.

Снег мерцает. Звезды светят сквозь небесный огонь. Нежные снежные переливы. Холод, безмолвие, мир в алой крови, а потом кажется бледным, позеленевшим. И только на снегу — одинокий след нарты.

Старая, безобразная в урасу вернулась. В кипятке вкусные шишки заварила. Напилась, спать легла.