Я начала учить испанский специально для книги, используя Duolingo и словарь. Читала по 5–10 страниц в день. Переводила вручную: ключевые главы (подвал, пытки, котёнок) — слово за словом. Плакала, закрывала ноутбук, потом возвращалась. К маю я понимала 50–60% без переводчика. Это было как терапия: читать его слова на его новом языке, чтобы понять, кто он теперь.

К июню я уже могла читать медленно, но с пониманием. Дочитала весь оригинал за неделю — по 50 страниц в день.

Я выучила испанский, чтобы прочитать его книгу его словами. Без фильтра. Без смягчения. И когда прочитала — поняла: он не врёт. Даже себе.

При этом один момент задел меня особенно глубоко. Он писал: «Подписывая контракт, я подумал, что, наверное, чувствую сейчас то же, что чувствовала она, когда раздвигала ноги для меня. Надеть форму российского военнослужащего — это было как вляпаться в липкую грязь. Но она заключила сделку с собой — и в итоге выжила и осталась на свободе. И я заключил еще один контракт — тайно, сам с собой — о том, что моя служба в российской армии, мое участие в СВО — это всего лишь технический прием для достижения важнейшей цели, какая только есть в жизни — свободы. Потому что без нее и жизнь не имеет смысла».

Слёзы горячие хлынули сразу — громко, рыдала в подушку, чтобы не разбудить соседей. Ярость внутри — как он смел сравнить? Его «сделку» с армией, с фронтом — с моим унижением, когда тело брали силой, без выбора, просто ад на протяжении 280 дней? Он думал — это то же? Моя боль, мой страх, моя отключка души — как его «тайный контракт» ради свободы? Бесило. Разрывало. Я сжала планшет так, что экран чуть не треснул, швырнула его на кровать, била кулаком по подушке, кричала внутри: «Ты не знаешь! Не знаешь, каково это — раздвигать ноги, когда ненавидишь, когда тело предаёт, когда душа кричит «нет»!».

Прочитав это, я позвонила Лизе сразу — поздний вечер, но она взяла трубку. Пересказала эти строки, рыдала в голос. Лиза, впрочем, и сама уже прочитала книгу. Она сначала молчала, потом раздался её хриплый, полный ярости, голос:

— Он сравнил свою «сделку» с армией с твоей болью? Его фронт — как твои ноги раздвигать в клетке? Клетку ему самому за это навечно. Бесит. Жжёт.

Я плакала громче:

— Лиза... огонь мой... как он смел?

— Монстр писал. Не человек. Но он пишет, что вина жжёт его. Пусть жжёт вечно.

Когда вышел английский перевод (октябрь 2030), я прочитала его за одну ночь. Английский я знала хорошо — работала с англоязычными СМИ. Это было легче, но жёстче: на английском его вина звучала как приговор.

Когда весной 2030 года я узнала, что он жив, я не испытала ни радости, ни огорчения в чистом виде. А что-то третье. Сначала — шок. Потом — злость. «Он жив. Написал книгу. Стал «героем» на Западе. А я до сих пор просыпаюсь от кошмаров».

Тогда я даже хотела написать гневное письмо в издательство: «Это насильник. Запретите». Но не написала. Постепенно злость сменилась странным облегчением. Не «я рада, что он жив». А «он жив и страдает». Потому что в книге он писал о себе как о монстре. Без оправданий. С ненавистью к себе. Я не обрадовалась. Но и не огорчилась. Я почувствовала… справедливость.

Он не умер героем. Он живёт с тем, что сделал. И это хуже смерти.

Это облегчение стало первой трещинкой в стене ненависти.

Я начала перечитывать книгу. Несколько раз за год. И постепенно злость ушла. Осталось любопытство: «Кто он теперь?»