Он говорил эти слова. Часто.

В подвале — еще редко, но бывало. Когда сидел у прутьев клетки, смотрел на меня голую, дрожащую от холода, и шептал с той ледяной улыбкой: «Я тебя люблю, Ань. Ты навсегда моя».

Наверху это бывало чаще. Когда он обнимал меня в постели, держа руку на моем животе как метку собственности, он шептал в волосы: «Я тебя люблю. Ты моя. Только мы. Навсегда».

Я отвечала... по-разному. Но никогда «я тоже». Никогда.

В подвале — молчала. Или шептала сквозь слёзы, дрожащим голосом, с ненавистью внутри: «Нет. Ты не любишь. Ты владеешь. Тиран не любит — тиран берёт».

Наверху — иногда молчала. Иногда говорила холодно, тихо, но каждое слово — как нож: «Когда любят — не сажают в клетку. Не держат на тросе. Не пытают током. Ты не любишь. Ты ломаешь».

Один раз, когда он особенно настойчиво шептал «Люблю тебя, моя девочка», я посмотрела ему прямо в глаза — слёзы текли по щекам, но голос был твёрдым: «Если любишь — отпусти. Если любишь — не держи в плену. Ты не любишь. Ты боишься потерять свою вещь». Он обнимал крепче, шептал: «Не могу... ты моя навсегда».

Я замолкала. Отключалась. Ненавидела. Внутри кричала: «Ненавижу тебя. Навсегда».