Михаил проснулся от звука шагов в коридоре больницы. Тяжелые, размеренные шаги, которые останавливались у каждой палаты, словно кто-то проверял номера. Он повернул голову к окну — за стеклом моросил мелкий дождь, превращающий апрельскую Москву в серую акварель.

Шаги остановились у его двери.

Стук был коротким, официальным. Не так стучат врачи или медсестры — у них стук более мягкий, заботливый. Этот звучал как предупреждение.

— Войдите, — сказал Михаил, садясь на кровати.

Дверь открылась, и в палату вошли двое мужчин в темных костюмах. Первый — высокий блондин, на вид около сорока. Его прямая осанка и уверенная походка сразу выдавали в нём человека из силовых структур. Второй — помладше, коренастый, с записной книжкой в руках.

— Михаил Петрович Гросс? — спросил блондин, показывая удостоверение. — Инспектор Ларс Эриксен, полиция Тромсё. А это мой коллега, констебль Хансен. Мы приехали задать вам несколько вопросов.

Сердце Михаила пропустило удар. Полиция. Из Норвегии. Он смутно помнил, что кто-то говорил о необходимости дать показания, но думал, что это формальность. По тону Эриксена было ясно — это не формальность.

— Конечно, — ответил он, горло пересохло. — Хотя я уже говорил доктору Волкову, что почти ничего не помню о последних днях экспедиции.

Эриксен придвинул стул и сел напротив кровати. Констебль остался стоять у двери — классическая полицейская тактика, отрезающая пути к отступлению.

— Мы понимаем, что у вас амнезия, — сказал Эриксен, открывая планшет с документами. — Но нам нужно обсудить некоторые… обстоятельства.

— Какие обстоятельства?

Инспектор достал несколько фотографий и разложил их на прикроватном столике. Михаил узнал лица своих друзей, но это были не те веселые снимки из семейных альбомов, которые показывал ему Ковалев. Это были фотографии с места происшествия.

Анна лежала в лесу между соснами, глаза закрыты, лицо восковое. Томас — у какого-то озера, одежда мокрая. Эрик — в церкви, неестественно вывернутая шея. И Хельга…

Михаил отвернулся, чувствуя, как желудок сжимается.

— Зачем вы мне это показываете?

— Потому что вы были найдены в том же подземелье, что и мисс Андерсен, — ответил Эриксен спокойно. — В состоянии глубокой комы, с ее кровью на одежде.

— Я… что? — Михаил резко повернулся к инспектору. — Какая кровь?

— Ваша куртка, рубашка, руки. Везде следы крови Хельги Андерсен. — Эриксен говорил ровным тоном, но глаза внимательно изучали реакцию Михаила. — А также частицы кожи под вашими ногтями, принадлежащие всем четырем жертвам.

Мир качнулся. Михаил схватился за край кровати, чувствуя, как реальность расползается по швам.

— Это невозможно. Я не… я никого не…

— Кроме того, — продолжал Эриксен, словно не слыша его возражений, — ваши отпечатки пальцев найдены на личных вещах всех погибших. И что особенно интересно — вы единственный, кто остался жив.

Констебль Хансен впервые заговорил:

— В криминалистике это называется "синдром последнего выжившего". Часто встречается в делах о множественных убийствах.

Михаил смотрел на них, не в силах поверить в происходящее. Еще вчера он думал, что жертва трагического несчастного случая. А теперь его обвиняют в…

— Вы считаете меня убийцей? — голос сорвался на последнем слове.

— Мы рассматриваем все возможные версии, — ответил Эриксен дипломатично. — Но факты говорят сами за себя. Четыре человека мертвы, а пятый найден в коме рядом с последней жертвой, покрытый ее кровью.

— Но у меня амнезия! Я ничего не помню!

— Амнезия может быть как результатом травмы, так и психологической защитной реакцией, — заметил Хансен. — Сознание блокирует воспоминания о травматических событиях. Особенно если человек сам стал их причиной.

Михаил закрыл глаза, пытаясь вспомнить хоть что-то из той ночи. Но в памяти по-прежнему были белые пятна. Только одна картина возникала перед глазами — они сидели у костра возле церкви, обсуждали планы на следующий день. Хельга смеялась над какой-то шуткой Анны. Все были живы, здоровы, полны энтузиазма.

— Я любил их, — прошептал он. — Хельгу… мы собирались… у нас были планы…

— Любовь иногда превращается в ненависть, — сказал Эриксен. — Особенно когда в дело вмешиваются ревность, предательство, разочарование.

— О чем вы говорите?

Инспектор достал еще один документ — распечатку электронного письма.

— Это письмо Хельги Андерсен своей подруге в Бергене, отправленное за день до трагедии. — Он начал читать: — "Боюсь, что совершила ошибку, согласившись на эту экспедицию. Михаил стал каким-то странным, одержимым. Вчера он накричал на Томаса из-за какой-то ерунды, а сегодня весь день дулся и что-то бормотал себе под нос. Мне кажется, он ревнует меня к Эрику — мы с ним обсуждали рунические надписи, и Михаил решил, что между нами что-то есть. Полная чушь, но попробуй объясни это мужчине, который видит соперников везде".

Каждое слово било как удар. Михаил вспомнил, что в последние дни экспедиции атмосфера была напряженной, но не думал, что настолько. И уж точно не помнил, чтобы кричал на Томаса или ревновал Хельгу.

— Это… это неправда, — сказал он слабо. — Я не такой. Я никогда не был ревнивцем.

— Люди меняются под воздействием стресса, — заметил Эриксен. — А экспедиция была важной для вашей карьеры, не так ли? Вы два года готовились, добивались финансирования. И вдруг что-то идет не так, коллеги начинают конфликтовать, ваша девушка отдаляется…

— Хватит! — Михаил резко сел на кровати. — Я не убивал их! Не мог убить!

— Тогда объясните нам, — Эриксен наклонился вперед, — как ваша ДНК оказалась под ногтями всех четырех жертв? Как их кровь попала на вашу одежду? Почему вы единственный выжили?

— Я не знаю! — Михаил схватился за голову. — Господи, я же говорю — не помню ничего!

— А что вы помните? — вмешался Хансен. — Последнее четкое воспоминание?

Михаил напрягся, пытаясь проникнуть сквозь туман в голове.

— Мы сидели у костра. Было около девяти вечера. Обсуждали, как завтра будем исследовать подземелье церкви. Анна шутила, что в такой мрачной атмосфере даже атеисты начинают верить в призраков. Все смеялись…

— А дальше?

— Дальше ничего. Пустота. Следующее воспоминание — я просыпаюсь здесь, в больнице.

Эриксен и Хансен переглянулись. В их взгляде Михаил прочел профессиональный скептицизм.

— Они не были убиты! — Михаил повысил голос. — Профессор Ковалев говорил, что они отравились грибами!

— Профессор Ковалев говорил то, что знал на момент вашего пробуждения, — холодно ответил Эриксен. — Но за пол года, что вы были в коме, мы провели более детальное расследование.

Инспектор достал еще одну папку.

— Анна Белова. Предварительная причина смерти — остановка сердца, но не при отравлении. Медики говорят, что из-за пережитого ужаса. Следы на теле говорят о том, что перед смертью она пыталась убежать. Сломан ноготь на указательном пальце, ссадины на коленях, как будто упала, спасаясь от преследования.

Михаил слушал, чувствуя, как внутри все холодеет.

— Томас Вейн утонул в озере. Но вода в легких — не озерная. Это вода из ручья, который протекает рядом с церковью. То есть он утонул в другом месте, а тело перенесли к озеру.

— Эрик Ларсен получил травму головы от удара о каменный пол церкви. Но характер травмы говорит о том, что удар был нанесен намеренно. Кто-то ударил его головой о камень.

— И, наконец, Хельга Андерсен. — Голос Эриксена стал жестче. — Официальная причина смерти — удушение. На шее обнаружена странгуляционная борозда с необычными синяками — будто её душили верёвкой с узлами. А на телах всех жертв — порезы. Экспертиза показала, что они были нанесены уже после смерти.

Михаил смотрел на фотографии, и в голове медленно складывалась чудовищная картина. Не отравление грибами. Не несчастный случай. Убийства. Четыре преднамеренных убийства.

— Вы думаете, что это сделал я, — сказал он тихо.

— Мы не думаем, мистер Гросс. Мы знаем. — Эриксен собрал фотографии. — Вопрос только в том, помните ли вы это, или ваше сознание заблокировало воспоминания.

— И что теперь?

— Теперь мы ждем, пока вас выпишут из больницы. После чего вы поедете с нами в Норвегию для дачи показаний и участия в следственных действиях.

— А если я откажусь?

— Тогда мы оформим запрос на экстрадицию. Процесс займет месяц-два, но результат будет тот же. — Эриксен встал. — Советую не усложнять ситуацию.

Когда полицейские ушли, Михаил остался один в палате, которая теперь казалась тюремной камерой. За окном продолжал моросить дождь, и капли по стеклу текли, как слезы.

Он попытался представить себя убийцей. Представить, как душит Хельгу, как бьет головой Эрика о каменный пол, как топит Томаса в ручье. Но эти образы казались нереальными, как кадры из чужого фильма.

Но факты были упрямы. Его ДНК. Его отпечатки. Его присутствие на месте преступления.

Михаил закрыл глаза и попытался заглянуть в ту черную дыру, где должны были быть воспоминания о той ночи. Но оттуда доносилось только эхо вопроса, который теперь преследовал его:

"Кто ты, Михаил Гросс? Жертва или убийца?"

И он больше не был уверен в ответе.

В коридоре снова послышались шаги — легкие, знакомые. Это шел доктор Волков на вечерний обход. Жизнь больницы продолжалась своим чередом, но для Михаила она уже никогда не будет прежней.

Через час к нему пришел Ковалев. Лицо старого профессора было мрачным — он уже знал о визите норвежской полиции.

— Миша, — сказал он, садясь на край кровати, — нам нужно серьезно поговорить. И первое, что мы сделаем завтра с утра — найдем тебе хорошего адвоката.

— Дмитрий Анатольевич, — Михаил посмотрел на него отчаянными глазами, — скажите честно. Вы думаете, я мог их убить?

Ковалев долго молчал, и в этом молчании был ответ.

— Я думаю, Миша, что человек в экстремальной ситуации способен на вещи, которые сам не может себе представить. Но это не делает его монстром. Это делает его человеком.

— Это не ответ на мой вопрос.

— Это единственный ответ, который я могу дать. — Ковалев встал. — А теперь давай сосредоточимся на том, как доказать твою невиновность. Или хотя бы смягчающие обстоятельства.

Когда он ушел, Михаил лег и уставился в потолок. Где-то в голове медленно формировалась мысль, которую он пока не решался сформулировать:

"А что если я действительно их убил?"