— Здрасьте, я принес вам проект модифицированного

перпетуум мобиле!

Люська хихикнула и уткнулась в клавиатуру. Вздохнув,

я отодвинул рукопись.

Пиджак помят. Глаза сверкают. В руке черный портфелище, от

габаритов которого у меня разом заныли все зубы. В таких баулах

наши кулибины из глубинки таскают чертежи фотонного движка,

вырезку из районной газеты с заголовком «Есть умельцы в Великих

Кочках!» и грязные носки в полиэтиленовом пакете.

— Не может быть.

— Точно, вам говорю!

«Чайник» аж пыхтел от распиравших его эмоций, Новенький,

бурлящий энтузиазмом «чайник», еще не битый по инстанциям да

редакциям.

— Хорошо, хорошо. Пусть будет вечный двигатель. Но не

ослышался ли я? Вы сказали — модифицированный?

— Еще как!

— Это грандиозно. Но почему так скромно? Может, все-таки

усовершенствованный.

— Надо подумать… знаете, так точнее. Как приятно

встретить в редакции умного человека!

Мужик бросился обнять родственную душу.

— Кстати, кто вы по профессии?

— При чем здесь профессия? Ну лесник.

— Лесник… н-да.

— Моя изба на Лысом Холме стоит. Слыхали?

— Извините.

— Всего час делов от города — места сказочные. Если

понадобится душой угомониться, приезжайте. По траве босиком

пошлепаете, на холм поднимитесь. Там у меня сюрприз

приготовлен!

Глаза мужика горели. Вдруг остро захотелось куда-нибудь к

ручейку из нашего цементного мешка.

— Банька?

— Ха! Моя упрощенная действующая модель перпетуум мобиле.

Наваждение сгинуло.

— Понятно. Что, она у вас там воду в бочку качает? Пилу

приводит в движение?

— А вы откуда знаете?

— Так. Давайте ваш опус, и до понедельника, Неделя трудная

— раньше я экспертизу не проведу. Постойте… как называется

место вашего творчества? Лысый Холм? Не о нем ли ходят разные

слухи?

Мужик потупился.

— Он самый. Это о нас брешут.

— Ведьмы, лешие, аномальные явления…

Гость совсем помрачнел, глаза его дико сверкнули.

— Суеверия все. Ну вылетают самолеты из-под земли —

военные шалят, а так обычный кедрач и вообще…

— Товарищ, у вас совесть есть?

В разговор въехала наша Тамара. Голос негромок, но

парализующ. Прежде чем осесть в редакции, она работала

буфетчицей.

Мужик ей ответил улыбкой. Наивный.

Тамара смотрела в упор. Куда там немецкой овчарке, хотя до

воспитательницы детского сада не дотягивала.

— Не мешайте Василию Сергеевичу работать. Вам русским

языком сказано — приходите через неделю!

Мужик подставил вторую улыбку. Совершенно благостную. И

сгинул, как пришел.

Одобрительно кивнув Тамаре, я стал трясти портфель над

головой. Подумал. Бросил на стол. Пару раз заехал с правой,

врезал с левой, прошелся серией. Затем швырнул на пол и стал

энергично пинать ногами.

— Чем вы таким интересным занимаетесь, Василий Сергеевич?

— Люсьен удосужилась поднять бровку.

— Разве не видно, Люся? Провожу экс-пер-ти-зу.

Объяснять было трудно — дыхания не хватало. Я уже прыгал

на портфеле двумя ногами.

Завершив экспертизу, пристроил портфель возле стола. Пусть

теперь докажет, что я не пыхтел над его рукописью.

— Василий Сергеевич, миленький, и это вся экспертиза?

— Отчего же, могу сжечь автора на костре.

Одно удовольствие — наблюдать за личиком Люсьен. На нем

легко читался ход битвы между генами Евы и средним техническим

образованием. Битва не затянулась.

— Вы совсем не заглянете в портфель? А вдруг там настоящий

вечный двигатель? Или что-то необыкновенное и удивительное?

— Гм… Необыкновенное и удивительное. Люся, вы помните,

чего нам стоил последний визит изобретателя перпетуум-мобиле?

Пропажи двух лампочек: в коридоре и в мужском туалете. Причем

вторую упер из-под зацементированного колпака!

«Необыкновенное и удивительное! Для меня, редактора

молодежного журнала со стажем? Для человека, который еще

пятнадцать лет назад в один день бросил курить и доказывать

теорему Ферма? Мне за сорок — полжизни ушло на суету. И тратить

время на безумные прожекты? Нет. Я буду работать над рукописью

по истории промышленности Урала восемнадцатого века. Вот чем

надо заниматься! Настоящим, реальным, полезным делом. Неужели

непонятно?» У меня всегда получались бесподобные монологи. Про

себя, молча. Да и что можно объяснить такой молоденькой и

симпатичной сотруднице? Вздохнуть и пожать плечами.

Уходя домой, невольно обратил внимание на лампочки. Все

целы. Но даже это меня не насторожило.

Входная дверь скрипнула в полночь.

— Беги, встречай своего балбеса, — кивнул я жене.

Мне надо было успокоиться. Сыну предстоял вступительный

экзамен в институт, а наш дурачок по дискотекам шлялся. У

знакомых в прошлом году сыновья не поступили, потом

бездельничали. В итоге: один — мотоциклист, второй — наркоман.

А дружки дебильные? А подружки? Слов нет!

Успокоился как мог и поторопился сменить жену на кухне.

Сын читал газету, жевал бутерброд с колбасой, хрустел

печеньем и прихлебывал компот. Все одновременно.

— О чем ты думаешь, Игорь?

— Наши в финале продуют, папочка.

— Ты дурачка не строй. Золотая медаль не карт-бланш на

глупости. Где шлялся?

И пока Игорь, закатив глаза, любовался лампочкой, я ужасал

его судьбами своих старых друзей, талантами грозивших небесам и

пошло спившихся, волочил на обозрение по ступеням десятилетий

скелеты предков, сгубивших себя водкой и заоблачными

мечтаниями, предрекал Игорю стезю тысяч наших российских

недоучек, пустивших жизни в распыл на ерунду: поиски снежного

человека, лудеж в сараях гравитационных движков, написание

трактатов по обустройству всего мира — на весь этот «расейский»

интеллектуальный алкоголизм.

В заключение припугнул ребенка последним сумасшедшим.

— А что? Здорово! Вечный движок — это по-нашему. Раз-два —

и решены все проблемы!

Если я и повысил голос, то на полтона… И почему утром со

мной жена не разговаривала?

Очередной понедельник начался в издательстве, где

благополучно угробил полдня. Снова нелады с бумагой. В редакцию

добрался голодный, злой. И что я вижу…

Тамара лежала на полу, на мятом пиджаке. Краснорожий

сибирский мужик вовсю медитировал лапищами над бюстом моей

сотрудницы. Люсьен вела себя скромнее: разбросав на стороны

света руки и ноги, она принимала нирвану прямо на столе

начальника. На моем то бишь.

Когда паника рассаживания стихла и сквозь облако

французских духов стали проявляться предметы, я повернулся к

гостю.

— Так вы и лечите еще?

Здесь загалдели мои дамы, мол, он чудесным образом снимает

головную боль (скорее оригинальным) и снимает не только ее

(хорошо бы — только).

Жест получился императорским. Все смолкли.

Вы не ответили на мой вопрос.

— Пытаюсь.

Смущенным мужик не выглядел.

— И многих исцелили?

— Некоторых.

— Понимаю. Что за пустяки для человека, преподнесшего миру

перпетуум-мобиле. Извините — модифицированный перпетуум-мобиле.

Помолчали.

Молчать мужик умел.

Врать расхотелось.

— Приходите-ка еще через недельку. Не смотрел я ваш опус —

со временем туго.

— Знаю. У вас ведь важные дела.

И будь я проклят, если в глазах мужика не мелькнуло что-то

похожее на насмешку.

Тамара подхватила целителя под локоток и, тараторя,

заглядывая в лицо, повела к выходу.

Чего-то я не понимал. «Чайник» — существо трепетное. Нет у

него права на умный взгляд. Прибавьте темное место жительства,

замашки экстрасенса — чем черт не шутит!

Заглянуть в бумаги?

Черный портфель, словно подслушав мои думы, высунул свою

радостную морду. Я решительно нагнулся и со всего маху локтем

впечатался в острый угол стола.

— О, мама мия!

Я вдруг понял в с е. Еще презрительно кривил губы, еще

распинался на вольтовом столбе, а тайну мужика, секрет его

взгляда знал. Как только сразу не догадался? Он из староверов.

Будут очи лучиться, если не пить, не курить да телик сменить на

закаты.

Хорош редактор — чуть было не взялся за экспертизу вечного

двигателя! Локоть заныл нестерпимо. Слава Богу, я начальник, а

босс всегда может поднять себе тонус работой.

О, как я орал! Грозный и неумолимый, как железнодорожное

расписание, нависнув над бедными женщинами, я громыхал, я

указывал, я буквально стирал в порошок своих подчиненных. В

общем, руководил. Люся затихла мышонком. Тамара поедала меня

восхищенным взглядом. Она обожала такие минуты. Поставив своих

дам на место по крайней мере на год, я закопался в рукопись.

Прошло минут пять. По чадящей мастерской восемнадцатого

века разлился запах растворимого кофе и, растолкав тени мужиков

да баб, перед глазами нарисовалась джинсовая юбка. И девчачьи

коленки.

— Василий Сергеевич, — Люся заерзала на краешке стола.

— Чего?

— Ваш кофе и бутерброд.

— Спасибо.

— Василий Сергеевич, миленький, Посмотрите его бумаги…

Я потер локоть.

— И не подумаю.

— Хотя бы таблицы.

— Люся! Что сие значит?

— Я утром случайно заглянула в портфель, одним глазочком.

Знаете, после этого совсем зауважала — я там ничего не поняла!

Что-то о вакууме…

— Это все?

— В том-то и дело. В дырке подкладки я нашла его

моментальное фото. Никогда не догадаетесь, где он снят!

— Швы не забыла распороть?

Люсьен отмахнулась и для пущего эффекта вытаращила глазки

— зрелище, доложу вам, не для холостяков.

— Он снят на фоне Эйфелевой башни, Василий Сергеевич!

— Ясно. Там, слева, плюшевые львы должны быть — у

кооператоров снимался.

— Да ну вас. Это настоящий Париж — мне ли не знать. Париж

— это…

Кто есть и откуда пошли люди русские? Величайшая загадка

истории наполовину разъяснилась. Арии, сколоты, этруски

(этрусские!) — от них выводят славянские корни ученые мужи. Не

знаю. Насчет всех славян не уверен. Но прародину славянок укажу

— Лютеция.

— Париж, как интересно… — борясь с зевотой, я попытался

изобразить требуемую эмоцию.

Люсьен полностью утвердилась своим мини-плацдармом на

столе и болтала ногами.

— Итак, шеф, что будем делать?

Я посмотрел на коленки, на дверь.

— Хорошо, Люсечка. Возьму домой эту пор-р… этот портфель

и посмотрю, что он там наваял.

Удивительно, но до конца рабочего дня мы работали. Да я

еще часок прихватил. Не забыл и портфель.

Неделя промелькнула птицей в окне, утомив трудами и

ожиданием понедельника. Хорош денек для экзамена? Тут грудь

теснит, жена черная стала, а Игорек знай себе улыбочки строит,

сопляк. Что-то будет сегодня?

Дверь открылась, едва мои дамы упорхнули в универмаг,

ровно в полдень. Хоть часы сверяй. Чтобы не застонать, пришлось

ухватиться за челюсть.

— Прошу вас, усаживайтесь, — еле слепил улыбку на лице, —

надо всерьез обсудить вашу рукопись.

Надо ли говорить — я о ней вчистую забыл!

Мужик сел. Выглядел он не рассеянным, нет. Просто у него

были глаза человека, отправляющегося в очень дальнее

путешествие.

— Вы далеко не глупы — позвольте прямо сказать: вечный

двигатель невозможен. Это нарушение законов природы.

— Само собой. Но я…

— Будьте скромней. Выслушайте человека с высшим

техническим образованием.

И я пустился в рассуждения об энтропии, законах

термодинамики, принципе Паули и прочая. К концу лекции мой

лесник выглядел так, будто его приговорили к пожизненному

проживанию в городе.

— Все поняли?

— Да.

— Мой вам совет — займитесь тем, что умеете. Травки там

собирайте, зубы заговаривайте. Рукопись я завтра верну.

Гость покачал головой.

— Так вы за ней вернетесь?

— Может быть.

— И когда?

Он повернулся от двери.

— Лет эдак через двадцать.

— Простите…

— Эх вы! Последняя надежда была на вас, русских. А насчет

сына не волнуйтесь — все у него будет в порядке.

И ушел.

Впервые в жизни меня смогли напугать закидоном цыганского

пошиба. Всеми ребрами я почувствовал молотящее сердце.

Успокоился в восемнадцатом веке.

По приходу домой первым делом отыскал портфель, прихватил

мусорное ведро и направился к выходу. Историю вечного двигателя

надо было доводить до логического конца. Шаги внизу — легкие,

частые. По ступенькам взлетел Игорек.

— Пять! Собирайте на сельхозработы!

Когда переполох в квартире улегся, вспомнил о черном

портфеле.

Очнулся не скоро — за окном серел рассвет. Не читая,

перелистнул последние страницы и… закурил. Всю жизнь я давил

в себе мечту о настоящем великом деле. Сколько лет боялся и

мучился, заставляя себя просто жить. Глупец. Судьба дарит один

шанс за жизнь. Такой шанс. Нет! Да-ри-ла.

Проект был не просто чудом, а вкуснейшим интеллектуальным

блюдом. Плавающие константы, условно-знаковая математика,

нестандартная топология, полтора мнимых измерения плюс совсем

уж непонятные навороты делали проект невероятно дерзким и

гармоничным.

Он не технологий искал, а нашего извечного презрения к

мировым законам. Где же тебя носила годков эдак восемьдесят

тому назад, родимый?

От внезапной мысли я усмехнулся. Экспертиза таки

состоялась! И теперь я точно знал, КТО ее проводил.

Взойти на холм… вовсе не обязательно, если хочешь узреть

вечный двигатель. Тихо, чтобы не разбудить сына, я вышел на

балкон. Над крышами краем показалось солнце. В небе гасли

последние звезды. Наша старенькая, примитивная модель

перпетуум-мобиле, Вселенная, сияла во всей красе над моей

головой.