Когда я родилась, прабабушке Акулине было девяносто. Она была очень старенькая. Я помню ее; мне было два с половиной года, а ей девяносто два. Мы были с родителями в деревне на берегу Череменецкого озера, в гостях.

Прабабушка носила темное платье, передник, белый платок. Худенькая старушка с ясными голубыми глазами. Пахло от нее очень хорошо: сухими травами, хлебом, свежим молоком. В детстве запахи так ярки!

Она сама доила корову, а я поодаль стояла – близко не надо подходить! – и смотрела, как струйки молока бьют в ведро. Белое молоко, белая пена, белый платок… И свет золотой лился из маленького окошечка.

Однажды прабабушка взяла рыбацкий крохотный стульчик. Мы его с собой привезли, складной, алюминиевый, с натянутым сиденьем из ткани.

Прабабушка решила не на табуретку сесть, а на стульчик. Села доить корову и упала. На спину. Не больно! Стульчик же маленький был.

Я засмеялась. Мне всего два года было. Я тоже маленькая была. Прабабушка Акулина встала, отряхнулась, улыбнулась мне. А я горько заплакала. Слезы брызнули, и встал горячий комок в горле. Я громко, отчаянно плакала, обнимала прабабушку, цеплялась за ее передник, прижималась к ней. Она утешала: «Мне же не больно, Анечка! Не пугайся! Я просто старенькая стала, вот и повалилась!»

Я горько плакала из-за того, что смеялась. Вот почему я плакала. Жестокий смех над тем, кто упал, разрывал мне сердце. Мой собственный смех. Но я не могла это объяснить. Я знала еще мало слов. Но узнала самое важное: то, что было в моем сердце. И где-то еще – может, в луче золотого света из маленького окошечка. В нем летали крохотные пылинки. Как мы, люди. Как души людей. Миллионы или миллиарды пылинок.

Когда кто-то слабый падает, это совсем не смешно. Прабабушка утешала меня. Гладила по голове. И я перестала плакать.

Так сильно я заплакала снова, когда мне сказали, что она умерла. Мне было пять, а ей – девяносто пять. Я сидела на своем рыбацком стульчике дома, в городе, и горько плакала. Но было светло тем зимним солнечным днем. И так же золотые пылинки летали в луче света.

Я никогда больше не смеялась над тем, кто упал. Даже над клоуном. Нет ничего смешного в падении. Лучше помочь, если можешь. А не можешь – так хотя бы не смейся.

Все могут упасть. Но помочь и не засмеяться над упавшим – не все.