Погост залит был красноватым светом уходящего осеннего солнца, могильные холмики казались воспалёнными бугристыми наростами на челе земли, рыжая листва, на притаившихся неведомыми существами из иномирья деревьях, окрасилась в мрачный цвет запёкшейся крови. Жутко было кругом, даже Антонина, можно сказать, выросшая на этом кладбище – ведь ещё в детстве промеж старых могил в прятки играли, а в течении жизни похоронили здесь столько близких и друзей, что тут их было уже больше, чем там, за оградой – сейчас шла с опаской по тропке, шурша опавшими листьями. Казалось, что шаг в шаг неотступно следует кто-то за ней по пятам. Чужак. Не свой. Недобрый. Но Антонина знала, что это снующие в такое время промеж крестов да надгробий невидимые глазу сущи. Они, как комары, витают в воздухе, голодные, злющие, и ждут своей жертвы. И уж ежели кто сунется на погост в неурочное время, так вмиг налетят, облепят, тоску нашлют чёрную, сухоту тягучую, слёзы беспричинные. И, уйдя с погоста, унесёт человек на своих плечах по такой сущи. А если по незнанию ещё и оглянется, пиши пропало. Есть такие покойнички, что только и караулят, когда им кто дорожку в мир живой протопчет. Когда гость оглядывается, уходя от родных могил, то служит это знаком для таких мертвяков, вроде как зазывает их человек этим жестом к себе. Они и не откажутся! Только и рады! Пойдут вслед за живым в избу его, станут с ним и его близкими жить, да питаться от них свежими соками. Начнут жильцы в том доме хворать да недужить, а что с чего приключилось – и в толк не возьмут. Благополучие от такого дома отворачивается, скотина начинает чахнуть, огород сохнет, несчастья да невзгоды сыплются на головы бедолаг, будто потрясло Лихо своим лукошком над крышей, вывалив на дом все злосчастья, какие только у него в том лукошке были. Сложно от такого квартиранта опосля избавиться.

Вот и могила Хозяина. Перед тем, как к ней пройти, Антонина заглянула в гости к Валентине, положила возле креста три блина, смазанных мёдом – угощеньице за помощь. Лишь бы не позабыла Валюшка про её просьбу. Да не из таких она была, ответственная и порядочная. Характер-то он ведь и после смерти тем же остаётся. Кто на этом свете добрым был, так и по ту сторону прежним будет, а кто, как собака бешеная желчью плевался – тот и после смерти изойдёт ядом. Мудрость народная во многом примечательна да остра, вот только поговорка про горбатого, которого, мол, могила исправит, мимо прошла. Не только не исправит могила никого, но и пуще обозначит все черты, ведь там уже нет тела физического, а, следовательно, нельзя ни слукавить, ни маску надеть – с чем пришёл, с тем и будешь. Всё теперича на виду – и пороки, и добродетели. Ничего не утаишь.

Куст калины шелестел и дрожал, как от ветра, хотя стоял безветренный вечер. Знать, Хозяин начеку, думы думает, поджидает её, старую знакомую. Антонина поклонилась пристанищу Хозяина, положила и ему три блина с мёдом да поверх того ещё узелок. А в том узелке – рубаха мужская новая. Подарочек. Привычно очертила круг, нынче уж не верёвочный, земля подсохла за день, и потому обвела Антонина окружность прямо на небольшом пятачке почвы перед калиной. Хозяин Хозяином, а обряд следует блюсти. Нельзя, чтобы между живыми и мёртвыми грань стёрлась. Так положено. Не нами правила придуманы, не нам их и нарушать. После того зажгла три свечи треугольником. В центр сама встала. Зеркало нынче не ставила, Хозяин всё одно – её увидит. Он сильнее всех упокойников, как никак главный туточки. Вздохнула Антонина, прикрыла глаза, настроилась и произнесла:

– Кланяюсь тебе, Хозяин-батюшка,

Ты средь мертвецов за главного,

Всё-то знаешь про них, всё ведаешь,

Спомоги и мне живой, Антонине.

Три раза позвала Антонина и дрогнула могила, пошатнулся старый крест, который деревенские время от времени правили, и в последних лучах закатного солнца встал перед женщиной сам Хозяин. В рубахе расшитой, в онучах и лаптях, в штанах подвязанных верёвкой. Глянул строго из-под кустистых седых бровей, прокашлялся в окладистую бороду, в коей застряли комочки земли, огладил себя по макушке, пригладил волосы, спускающиеся на плечи, пристально уставился на гостью белёсыми зрачками.

– Мир тебе, батюшко! – снова поклонилась Антонина, – Прости, Силантий Гаврилович, что покой твой потревожила.

– И тебе мир, – гулко, раскатисто, как поздний осенний гром, прокатился над крестами глас мертвеца, – Знаю, слыхал про беду твою. Внучка у тебя пропала.

– Всё верно знаешь, батюшко, – склонила голову Антонина, а руки её задрожали, – Варвара моя пропала вчерашнего дня и нет о ней никакой мало-мальской весточки. Только думаю я…

– Правильно думаешь, – отозвался Хозяин, – Колдун Ивашка тут замешан. Управы на него нет. Давно я на него зуб имею. Чую, пришло времечко.

– Где Варя-то моя? – не сдержалась Антонина.

– В Логу. Тут нет её. Да сюда колдун и не сунется. Здесь святая земля.

– Как в Логу?! Да нешто она всё это время со мной рядом была? Дак мне тадысь туда надобно.

Хозяин поднял руку, обратив ладонью к женщине:

– Погоди, не спеши с плеча рубить. Он того и ждёт. Изводит тебя. На измор берёт, что сама к нему явишься. Тогда он и тебя сгубит, и девчонку. На то и расчёт.

– А я-то, дура старая, жду, кады он объявится за выкупом, – всхлипнула Антонина, всё ещё не веря, что упырь её так обвёл. Упрятал Варю под самым носом, а она всё далече ищет.

– Ничаво, не реви, баба, это и к лучшему. Иначе и внучку бы не спасла, и сама сгинула. А ужо Ивашка бы опосля добрался до своих потрохов. Ловко ж вы всё провернули. Мы-то с погоста ходу не имеем, а упырю сюда дорога заказана. Вот и не встретиться нам. А уж мы давно ждём расплаты. Сколь тут народу лежит, им загубленного так или иначе. Все они с Ивашкой жаждут поквитаться.

– Стало быть, поможешь мне, Силантий Гаврилович? – всхлипнув еле выговорила Антонина.

– А то! И все мы пособим тебе. Пора с упырём кончать. А с обвязками-то Валентина тебе дело подсказала. Колдун теперь шибко ограничен, ноги у него так и выворачивает, крутит крутьмя, далёко уйти не могёт.

– Что же делать мне, научи, батюшко, – взмолилась Антонина, – Уж как я тебя благодарить стану! Кажной день стану кормить яйками да блинами, и кутью стану носить…

– Об этом погоди, сначала работа. А будет она, Антонина, всенародная.

– Как же ж это? – осеклась та, растерялась.

– А вот так. Я тебе чичас свой ход поведаю. Для дела этого понадобится тебе, Тоня, собрать всех до единого, кто живёт в Прокопьевке – от мала до велика. Чтобы ни один старик древний, ни младенец народившийся в избах не осталися, а собралися все к погосту. Ежели хошь один из деревенских не явится – пиши-пропало, не свяжется дело. Как всех соберёшь, так постройтесь в круг и возьмитесь за руки, кто из вас матери с младенцами на руках, так те пущай перед своими мужьями вперёд встанут. И получится обережный круг.

– Да хватит ли всех нас, батюшко? Вот чего боюсь. Погост дюже широк, а нас немного.

– Хватит, о том не горюй. Тютелька в тютельку всё будет, ежели все до одного придёте, условия соблюдёте. Сама знаешь – нет у материи ни границ, ни замков. Пространство в эти минуты так сожмётся, что сделается погост аккурат под ваш круг обережный. С того краю вы, живые, будете стоять, а с этой стороны мы, Роды ваши, что лежат под крестами здешними не один век, встанем. Ограда же кладбищенская послужит нам границей между вами и нами. Да всех предупреди, чтобы руки через ограду никто не протягивал, хоть и родственников своих увидит – мать ли, отца ли покойного, дитё ли своё или друга лучшего. Нельзя это делать, иначе быть беде. Как бы ни хотелось, нельзя мёртвым с живыми встречаться. А после надо нам будет упыря сюда заманить. Тут и конец ему придёт.

– Как же сманить его?

– Известное дело – на прах его поганый, будь он проклят, – мертвец сплюнул, – Мешок тебе надобно сюды принесть. Только будь осторожна, чтобы не обманул он тебя. Силой-то взять уже не сможет, обвязки ему такие ли муки причиняют, что он сейчас почти недвижим. А вот хитростью да колдовством это он могёт.

– Буду настороже, – кивнула Антонина, внимательно слушая Хозяина, – А Варюшке он не навредит ли от отчаяния?

– Не успеет. Мы внучку твою сюды перетянем.

– Как это – перетянете? – испугалась Антонина, – Она ведь ещё… живая?

– Живая-живая, не боись. Но медлить неколи. Скорее народ на подмогу сбирай. Чтобы завтра на вечерней заре все туточки были, как штык.

– Ох, и как же мне всех-то собрать? – застонала Антонина.

– Это уже ты сама решай, я тебе в этом деле не помощник. А уж как Варвару перетянуть – то моя забота. Об том не тужи. А когда будут на погосте и девочка, и прах Ивашкин, деваться ему будет некуды – рискнёт. Тут-то мы его и возьмём.

– Что же нам делать-то надо будет?

– Ваше дело рук не разжимать. Что бы ни увидели, что бы ни услышали. Стойте стеной нерушимой. Покуда вы рук не разомкнёте, упырю не выйти отсюда.

Антонина кивнула.

– Ступай. Жду вас завтра, на закате, – сказал Хозяин и в тот же миг ушёл под землю, ровно и не было его. Ни следа не осталось.

Утерев с лица проступивший пот, Антонина перехватила свою суму, что висела через плечо, и зашагала в сторону деревни. В полном молчании дошла она до дома, заперла за собою ворота и дверь, и, проверив на месте ли мешок с прахом, как есть, в одёже, ничком повалилась на постель и уснула. Силы оставили её. Две ночи с мёртвыми баяла. А впереди ещё третья – самая жуткая. Чтой-то будет?…

***

Ни свет, ни заря поднялась Антонина и, наскоро умывшись, да выпив холодного чаю из кипячёного третьего дни самовару, побежала к председателю.

– Степаныч! Выручай! Надоть всю деревню нынче собрать вечером и на погост вести.

– Тьфу ты, иттить твою мать за ногу, – выругался громко Васильев, едва отворив дверь и увидев стоявшую за ней женщину, – Никитишна! Ты где всю ночь была? Я обстучался к тебе, колотил так, что стёкла тряслись. Все нервы ты мне вынула.

– Ничаво не слыхала, – пожала плечами та, – Спала я.

Председатель недоверчиво покосился на неё.

– А чаво приходил-то?

– Как чего?! Ведь мы условились, что ежели вчера Варвару не найдём- ехать к Федотову. Собирайся, поехали!

– Ох, Степаныч, миленькой, погоди. Не порти дела, – умоляюще заскулила Антонина, – Завтра, ежели всё справим, Варвара будет спасена. Только не надо в милицию. Иначе понаедут сюда мильцинеры с собаками, и тогда пиши-пропало, не сможем мы ничего устроить. Конец всему.

– Да ты что, Никитишна! Ведь девчонки третьи сутки дома нет! Не могу я больше молчать.

– Григорий Степаныч, – ласково сказала Антонина и взяла председателя под локоть, – Я тебе сейчас всё расскажу…

– Хм, – Васильев потёр подбородок, выслушав речь землячки, – Дело, конечно, тёмное. Но…

– Соглашайся, Степаныч, это последний шанс внучку мою спасти. Земные силы тут не помогут. Коли ты добро дашь, то я чичас же начну по дворам ходить, людей созывать. Да вроде как все на месте у нас?

Она задумалась и ахнула:

– Дура старая! Я ведь про Юрку вашего забыла. Он-то в больнице.

– Об том не горюй. Юрку аккурат сегодня выписывают. Он в порядок пришёл. Только вот речь к нему так и не вернулась пока, – Васильев помрачнел, – Доктора гарантий никаких не дают. Говорят, жив остался – и уже слава Богу. Я вот как раз за ним скоро поеду.

– Вот и славно, что Юра домой нынче едет. А что языка касается, так я всё, что могу, сделаю. Авось заговорит наш Юрок лучше прежнего.

Председатель вздохнул. Замолчал.

– Так что, Степаныч? – робко подала голос Антонина, – Даёшь ли добро?

Тот внимательно посмотрел на Никитишну долгим, усталым взглядом. Махнул рукой.

– А шут с тобой. Собирай народ. Даю добро.

Антонина повалилась ему в ноги и принялась причитать, да всхлипывать.

– Да что ты, что ты. А ну подымись, стыдобища-то какая, – Васильев заозирался по сторонам, – Ступай по дворам, а я в город, за сыном. Да и Маринка Коровкина у нас там аккурат, в роддоме. И её с дитём заберу. Муж ейный, Димка, со мной поедет.

– Правда, ведь Марина у нас ишшо не дома.

– Вот и привезу всех. Все на местах будут. Ну, иди-иди, дел нынче много, надо всё успеть. Небо вон заносит опять.

– Спасибо тебе, Степаныч.

– Беги.

Он проводил Антонину взглядом, надел на голову кепку, подкурил беломорину и направился к своему грузовику.