Деревня спала, но уже начинали в кой-каких окошках мелькать тени: просыпались старики, что вечно маются бессонницей, ложась заполночь, да вставая с первыми лучами солнца, а то и затемно в серую осеннюю хмарь и зимнюю круговерть; поднимались хлопотливые хозяюшки, дабы успеть до колхозных работ обиходить и своё домашнее царство, проводить в стадо коровёнок, задать корму поросятам, сготовить обед ребятишкам, что покуда сладко спят и видят сны, которые могут сниться только в детстве – глубокие, волшебные, добрые, сказочные…

– Да, а вот как мне быть со своей сказкой про Апрашкин лог, я и не знаю, – вздохнула Антонина, дойдя до родимой калитки, – Ишь как оно всё обернулось-то, а ведь сколь годов хранит людская память ложь о том, что Апраксинья сгубила своих детей, чего только не баяли – и ведьма-де она, и проклятая, и с чертями зналась. А тут эва как завернулось…

Поднявшись на крыльцо, она не сразу отворила дверь, постояла немного, задумавшись, в груди защемило, как-то там Варя, места себе не находит небось, плачет: «Где моя бабуля?». С волнением Антонина повернула ручку, та поддалась.

– Хм, и не заперто, что же это она нараспашку спит? – нахмурилась Антонина и вошла в дом.

Однако Вари там не оказалось. Переполошившись, баба Тоня выскочила на крыльцо, сердце скакало галопом. Успокоившись, взяв себя в руки, Антонина пресекла панику:

– Так, погодь, ничего дурного тут не чую. Значит с Варюхой всё ладом. Только где же она?

Поразмыслив, Антонина зашагала к дому соседей:

– Сдёргоумка полошная, ить ясно, как Божий день, что забрал кто-то Варюху к себе. Позаботились люди. А я раскудахталась сразу. Нерва совсем никудышная стала, надо валерианы с пустырничком заварить.

Постучав к соседям, и выслушав их ахания и радостные рукоплескания по поводу того, что она нашлась, да получив сведения о местонахождении внучки, Антонина потопала к дому председателя.

Тот, несмотря на ранний час, уже заводил у ворот свой грузовик, но увидев вынырнувшую из-за угла бабу Тоню, ринулся опрометью в её сторону. Спотыкаясь, и чуть было не свалившись, зацепившись ногою за разросшийся на обочине вьюн, Васильев доскакал до Никитишны, сграбастал в свои объятия хрупкую фигурку, обмял её всю, как медведь, а после, отстранив от себя, покрутил во все стороны, внимательно осматривая на предмет повреждений.

– Никитишна, – наконец выдохнул он, – Ты? Цела! Твою ж дивизию, да где ж ты была? Мы из лога-то с мальцом вывалились, что говно с лопаты, упали ничком в руки людям, те нас подхватили, в чувство привели. Тараску бабка евойная тут же сграбастала, чуть удар с ней от радости не случился. Я башкой-то верчу по сторонам – а тебя и нет нигде! Кинулся, было, в обратку, да где там… не пускает лог. И другие пытались. И знаешь, вот будто стена невидимая встала, преграда какая-то выросла, не даёт и шагу сделать вниз. Сколь не бились, а ничего не могли поделать, так и разошлись, думали сегодня днём попробовать, поди при солнечном свете нежить-то не так буйствует, да не успели – ишь ты, сама выбралась. Ай да, умница ты наша, да дай я тебя расцелую!

И Степаныч троекратно с чувством чмокнул Никитишну в щёчки.

– Да ну тебя, дурной, выдумал тоже, лобызаться, – смущённо пробормотала та, выпрастываясь из объятий, – Варвара моя где?

– Так как же? У нас она, мы с Клавдией сразу её и забрали к себе, как же ж одну девчонку оставлять. Спит она, покуда. Еле успокоили её вчера, уж как она, бедная, рыдала, у самого сердце зашлось.

– Вот за это спасибо вам, Григорий Степаныч, – Никитишна склонила голову.

– Да ты чего? – теперь настал черёд Васильева смущаться и краснеть, – Айда в избу, расскажешь всё, где ты там потерялась да как выбралась из этого чёртова места.

– Да ты никак ехать куды собирался?

– Ничего, обождут пока дела, там не к спеху. А коли уж ты нашлась, так спешить мне и вовсе некуда. Погодя поеду.

И они направились в дом.

Варя спала, но едва заслышав родной голос, взвилась с подушки, и вихрем вылетела в заднюю.

– Бабушка! Это ты? Ты жива?! Я так испугалась за тебя!

Она прильнула к Антонине и слёзы ручьём потекли из её глаз. Сзади показалась Клавдия, она встала на пороге и, не веря своим глазам, уставилась на Никитишну, в изумлении качая головой.

– Антонина, ты ли?!

– Я, я, спасибо вам за мою внучку, что приютили, не оставили.

– Да чего там…

– Это ты у нас герой, Никитишна, – вставил слово председатель, – Мальчонку спасла, про тебя вся деревня только и говорит. К счастью, всё позади.

– Ох, Степаныч, – баба Тоня закачала головой, присаживаясь на табурет, и облокачиваясь на стол, – Если бы-ы-ы…

– Так, погоди, Антонина, ты что хочешь сказать? – не понял Васильев, – Клавушка, налей-ка нам всем чайку.

Женщина поспешила к плите, в то же время не сводя глаз с Антонины и внимательно слушая её речь.

– Варя, ты ступай, поспи ещё, – та отправила внучку, – Нам поговорить надобно с Григорием Степанычем.

Варя нехотя выпустила бабушку из объятий, словно боясь, что та вновь исчезнет, и послушно ушла в переднюю. Послышался скрип кровати. Девочка прилегла.

– Юрий-то где? – поинтересовалась Антонина.

– Да вчерась в Уткино уехал, к приятелю, – отмахнулся хозяин, – Одни гулянки на уме. Ни работать не хочет толком, ни по дому помогать. Женить его надобно, может остепенится.

– Чтобы жена потом маялась с ём? – Антонина покачала головой, – Ты уж прости, что я напрямки. Нет, поначалу надобно Юрке ума набраться, а не корёжить девичью долюшку. Не выйдет добра из этого. Чужие-то слёзоньки втройне после отольются, ежели обида незаслуженная была. Нельзя так. Ваша это вина, вам и переделывать сына.

– Твоя правда, – вздохнул Степаныч, шумно отхлёбывая из чашки дымящийся отвар, – Покуда я на фронте был, упустили мы пацана. Клавдия на него надышаться не могла, во всём потакала. Ведь один он у неё остался. Да и я, вернулся – баловать продолжил. Не оправдываюсь, так, размышляю, с чего он у нас такой оболтус вышел. А теперь, поди, и поздно перевоспитывать.

– Ой ли? – Никитишна хитро подмигнула, – Тебя, чай, перевоспитали, а ты постарше будешь.

Васильев густо покраснел и быстро взглянул на Клавдию – не расслышала ли та, но она, то ли делала вид, то ли и вправду занята была тестом – затеяла оладий по-быстрому к чаю, накормить всех к завтраку, а только слов этих будто не уловила.

– А я ведь так и знал, ведьма ты эдакая, что твоих рук это дело, – склонился к столу и беззлобно зашептал председатель Антонине.

– Ничего знать не знаю, – скосила лисьи глаза в сторону баба Тоня, и сложив губки запела, – А только скажу, что стать человеком никогда не поздно. Эва, разбойник-то перед самой смертью успел покаяться и в рай попал. А у Юрки ишшо целая жизнь впереди. Авось перевоспитаем и его.

– Коли живы будем, – тихо добавила она, задумавшись и подперев кулаком щёку.

– Ты что это, али плохо себя чувствуешь? – забеспокоился Васильев, – Так ты только скажи. Я тебя мигом в сельскую амбулаторию свезу. Там фельдшер такой толковый, он тебя осмотрит, всё проверит. А надо, и в город тебя свезём. Машина в руках.

Но та лишь молча отмахнулась, а отпив чаю, продолжила.

– Вот какое дело тут, Григорий Степаныч… Знаю, что ты в этих делах не сведущ. Но да во-первом разе, одна голова хорошо, а две лучше, можа чего и ссоветуешь мне. Всё равно, я не знаю, к кому мне с этим обратиться. А во-втором разе, ты у нас на деревне главный, стало быть должон обо всём знать, что окрест творится. А творится тут, ой, неладное…

И она начала свой рассказ. Подсела к столу и Клавдия с тарелкой в руках, на которой горкой высились румяные, душистые оладьи. Придвинула блюдце с вареньем и сметаной. Только никто не притронулся к лакомству, покуда Антонина вела своё повествование. Когда же она закончила, наступила тишина.

– Вот так вот, земляки вы мои, и что мне теперича делать, я ума не приложу, – вздохнула тяжело Антонина, – Судьба всей деревни, а можа и целой округи теперь зависит от того, как я поступлю.

– Старый чёрт, – стукнул кулаком по столу председатель, – Да что ж это он удумал, гадёныш? Не ходить никуда и всё на том. Пущай и дальше тлеет в своей могиле!

– Э, Степаныч, – протянула Никитишна, – Да ить ежели я всё оставлю, как есть, он всем вредить начнёт.

– Да он дальше своего лога ходу не имеет, сама же сказала!

– Дальше лога может и не имеет, да ему и этого достаточно, эва, как Тараску умыкнул. А кто в следующий раз будет? Ведь он теперь не успокоится, пока своё не получит. Лютовать начнёт, когда поймёт, что я его просьбу не выполнила.

– Да засыпать этот лог к чёртовой бабушке! – вставила слово Клавдия.

– Верно! – обрадовался председатель, – Клавдия дело толкует. Работы, конечно, много будет. Но всё возможно, навезём земли, засыплем всё, сравняем и саженцами засадим.

– Нет, – покачала головой баба Тоня, – Не так всё просто. Вот ежели бы наяву в том логу взаправду сейчас изба стояла и колдун в ней жил, тогда может и сработало бы. Да вдобавок обряды провести, какие полагается… Но тут дело прошлого, и они духи, а не живые люди. А потому так просто мы от них не избавимся. Что ему твоя земля? Он в ней, почитай, не первый век уже лежит.

– Так давай батюшку из Лопатьево пригласим, – не спасовал Васильев, – Я глаза закрою, якобы не видел, не слышал, на посевной был, бабки неразумные попа пригласили и крестный ход устроили без моего ведома. А?

– Думаешь, не ходили крёстным-то ходом за столь годов? Всё уже делали. Эту тварину ничем не взять.

Антонина закручинилась.

– А ну, не горюй, Никитишна, ты чего расклеилась? – растерялся Васильев, – Что-нибудь вместе придумаем. Ну, гляди, какие у нас есть варианты? Можно игнорировать старого чёрта и жить, как жили. Но тогда есть опасность, что он продолжит в лог людей таскать, так?

– Так.

– Но и из лога ходу ему нет, верно?

– Верно.

– Из могилы его, которая где-то в дебрях лесных затерялась, тоже ему не выбраться, правильно говорю?

– Правильно.

– Стало быть, что?

– Что?

– Да то, что действовать нам надо на Апрашкин лог. На месте гниду мочить. А уж как это сделать, надо сообразить. Я-то в этом не силён. Чем там колдунов побеждают? Может петуха ему туда пустить?

В глазах Никитишны оформилась некая мысль, заблестела в глубине зрачков.

– А это мысль… Огонь… Он всё очищает. Сполна, конечно, нам его одним огнём не взять, но силу упыря ослабить сможем. Только ведь дома идут вдоль лога. Немного их, с пяток, а всё ж таки есть, а ну как на них огонь перекинется? Людей без крова оставим.

– А мы выроем защитный ров, да и там разве что бани стоят в глубине садов, сами дома всё ж таки не впритык к логу, а чуть поодаль. Разве что искра долетит, да мы можем загодя водой стены облить. Думаю, не схватится огнём жильё, не должно.

– Я подумаю над этим. Огонь – это хорошо. Только что же дальше, как нам его окончательно прижучить, ирода этого?…

– Давайте чай пить, – робко предложила Клавдия, – Оладьи стынут.

Спустя час Антонина с Варварой вернулись в свой дом, принялись за дела, но в голове Никитишны весь день стояла лишь одна думка – что ей делать? Один за другим приходили люди, узнав счастливую весть, говорили, поздравляли, радовались её спасению, сетовали на случившееся. Прибегала баба Шура, кланялась в ноги Антонине за спасение внука, плакала, принесла корзину снеди в благодарность.

– Не дури, Шурка, – строго сказала Никитишна, – А ну, подымайся, неча свои артритные колени бить, я сделала то, что любой бы сделал. Главное, Тарас цел и невредим остался.

Никому ни словом не обмолвилась больше Антонина о том, что было в ту ночь в логу.

К вечеру она сказала внучке:

– Я на берег схожу. Ты дома оставайся. Никуда не ходи. Я скоро.

– Тебе зачем туда? – испугалась Варька, – А ты дотемна вернёшься?

– Вернусь. Не переживай за меня. Мне обдумать кой-чего надо. В тишине побыть.

– Думай здесь, я мешаться и шуметь не стану, книжку вот почитаю, – попыталась отговорить бабушку внучка.

– Да не в тебе дело, милая, чую я, что надо мне туда. Может что и придёт в голову толковое. Дело у меня есть важное очень.

– Ну, иди, раз так надо… Только уж ты, пожалуйста, осторожнее будь.

– Буду.

И баба Тоня, накинув на плечи кофтёнку, направилась к реке.