Сыщики сели на пароход «Елизавета» Российского транспортного и страхового общества. Того самого, в конторе которого в Гаграх служил агент Папаша. Пароход выполнял регулярные рейсы по маршруту Одесса – Батум и обратно. Питерцы заняли двухместную каюту первого класса и получили право обедать за одним столом с капитаном. Тот оказался греком, звали его Апостол Манолович Харлямпопулос, и он взял пассажиров под свое покровительство. То, что у них было с Азвестопуло общее отчество, сблизило обоих.

Уже за первым совместным ужином Алексей Николаевич заговорил с Харлямпопулосом о бухте Мюссеры. Они-де с Сергеем ищут место, куда можно вложить капитал. Открыть, к примеру, частную санаторию для раненых. Вон их сколько война поставляет! А бухта там, говорят, славная.

– Славная, но мелкая, – отчеканил капитан. – У Черного моря есть дурная особенность: здесь часто штормит. Иногда людям на берегу приходится ждать парохода по две недели, а тот не может пристать. С этой целью власти строят порты-убежища. Их задумано восемь: в Геленжике, Джубге, Сочи, Адлере, Гаграх, Гудауте, Очемчирах и Сухуме. Заметьте: Мюссеры нет в этом списке.

– Но бухта-то есть!

– А потому что место не очень удобное. Проход узкий, только баркасу контрабандиста и пролезть в него. Потом, малярийные болота по всей округе.

– В рекламе пишут, что их осушили, – выразил удивление Азвестопуло.

– А вы верьте больше газетам, там одно вранье.

– Куда же тогда вложить средства? – насупился Лыков.

– Например, в Геленжике есть имение «Джанхот». Там продаются места под дачи, всего в полуверсте от пляжа. Цена от двух до четырех рублей за квадратную сажень. Рядом запроектирована станция Черноморской железной дороги. Как построят ее, цены взлетят вчетверо! Надо сейчас брать, пока дешево.

– «Джанхот»? – оживился Алексей Николаевич. – Это там старые вина продают?

– Точно так, – Харлямпопулос ответил ему понимающей улыбкой. – Вижу, вы знаете толк. Вино урожая тысяча восемьсот восемьдесят шестого года стоит три рубля! А всякие простенькие рислинги и сотерны – от сорока до шестидесяти пяти копеек. И очень вкусные.

Увидев, что пассажиры не могут определиться, капитан стал рассказывать, как устроена жизнь на побережье. Многие перед войной накупили здесь себе дачных участков. Был спекулятивный бум, люди вкладывали деньги, не посещая места, доверяясь рекламе. А когда приехали, выяснили, что до ближайшей лавки пятьдесят верст! И приходится даже иной раз голодать. Или покупать у приходящих торговцев все втридорога. Иные, пожив так один сезон, уехали и больше не вернулись. Ищут, кому сбыть ненужную землю. А единственные покупатели тут это кавказские инородцы, часто бывшие турецкоподданные.

– Которые называют себя мухаджирами?

– Да, да, я о них и говорю!

– Но, Апостол Манолович, ведь мы сейчас с турками воюем!

– К этому и веду, господа. Приходится удивляться слепоте нашего правительства. Сначала выгнали черкесов взашей, сделали их подданными страны, с которой Россия постоянно сражается. А потом впустили их обратно и позволили купить землю вдоль береговой полосы. Разве не глупо?

Лыков попридержал критику грека:

– Есть казенная береговая полоса шириной двадцать пять саженей, она тянется сплошной полосой вдоль берега и не подлежит продаже в частные руки.

– Да знаю я это… Ну и что? Мухаджиры купят себе участки возле важных объектов: порты, мосты, маяки, хлебные ссыпки и нефтяные терминалы. Да уже купили. Потом турки высаживают десант и получают… как это у военных?

– Плацдарм, – подсказал Алексей Николаевич.

– Именно так. И не только плацдарм для сосредоточения войск, но и само войско, и базу для снабжения. Куда смотрит правительство?

– Апостол Манолович, а еще говорят, что где-то на побережье те самые инородцы прячут базу германских подводных лодок, – вставил Сергей. Капитан тотчас же подхватил:

– Да все об этом говорят, я тоже слышал.

– Но что вы на это скажете? Может такое быть? И если да, то где именно расположена такая база?

Капитан почувствовал что-то неладное, но статский советник его успокоил:

– Мы же не просто так спрашиваем. А то купим землю вроде бы как в хорошем месте. Вложим туда все деньги. А потом приплывут османы и сделают нам секир башка.

– Лодки, лодки… Не дай нам Бог, господа, встретить их на пути. Я специально держусь ближе к берегу, чтобы в случае чего выброситься. А то получится как с «Орионом», который далеко отошел, чем себя и погубил. Про что уж я? Да, про условия жизни на побережье. Условия, прямо скажем, тяжелые. Когда пятьдесят лет назад выгнали отсюда черкесов, земля была другая. Ухоженная – вот какая она была. Всюду сады, ореховые рощи, запашка. Черкесы держали много скота, жили небедно. Пришли ваши и все угробили. Теперь в лесах уже почти не видны старые туземные дороги и тропы. Леса опустели. В них поселились дикие звери. Не поверите: еще несколько лет назад с гор в Новороссийск спускались барсы и съедали собак.

– Но на пустые земли черкесов пришли переселенцы, – словно про себя сказал Алексей Николаевич.

– А вы знаете, что это были за переселенцы? – вспыхнул Харлямпопулос. – Самый дурной материал. Из них никто тут не задержался, вообще никто! Первыми разместились повзводно части Шапсугского батальона. Его сформировали во время резни, в тысяча восемьсот шестьдесят четвертом году, из порочных казаков Кубанского войска. Эти люди дали всем жару! Разбойники с большой дороги вели себя приличнее. Батальон должен был обеспечить безопасность переселенцам, а он, наоборот, всех распугал. А потом казаки те вымерли от малярии… Стали кучками появляться люди из внутренних губерний России. Им давали по три десятины на мужскую душу, и селили только крестьян, для занятия земледелием. Сперва на побережье, а потом начали они проникать и внутрь. А как вести хозяйство? Кругом непроходимые леса, распаханные ранее земли вновь одичали. Зверье по ночам воет. Климат непривычный, что сажать, а что не сажать, мужики понять не могут. Поколотились год-другой, много третий, плюнули и ушли искать счастье в других местах.

Тогда правительство объявило частновладельческую колонизацию. Приходи кто хочешь! До трех тысяч десятин продавали одному лицу, по цене десять рублей десятина. Рассрочка платежа десять лет. А многие получили бесплатно, за заслуги перед государством. От купивших требовали начать разведение ценных насаждений. Еще под то же самое предоставляли участки в пятилетнюю аренду. За этот срок приобретатель должен был расчистить не менее четверти участка и возвести усадебные постройки. Если выполнял – мог купить землю по известной цене, с рассрочкой в тридцать семь лет. Спрос раздули огромный, опять пошла спекуляция. Перед самой войной выделили так называемые группы участков, их всего три: Адлеровская, Головинская и Муравьевская. Землю там скупают, но никаких земельных работ не ведут. Просто дробят участки и продают желающим под дачи. Население в городах растет. А в горах – нет. Не хотят православные селиться в тех гибельных местах… А кто поселился, скоро уезжают.

Капитан отпил чаю и вновь сел на любимого конька:

– На их место тихо-тихо вернулись прежние хозяева. Только с ненавистью ко всему русскому и с турецкими паспортами.

– Я слышал, что последнее неверно, – со значением сказал Азвестопуло. – Они в большинстве своем приняли русское подданство.

– Эх, молодой человек, как вы наивны. Подданство можно поменять. А память? А душу? А то, что впиталось с молоком матери?

Лыков вмешался в разговор и принял сторону капитана:

– Да, мухаджиры формально поменяли подданство. А знаешь почему? Чтобы не лишиться своих земельных владений.

Сыщик имел в виду закон от 2 февраля 1915 года о прекращении землевладения и землепользования выходцев из враждебных России государств. Имения подданных Германии, Австро-Венгрии, Турции, а теперь еще и Болгарии должны были поменять хозяев. Только сегодня Лыков видел в газете подобное объявление: «Готфрид Цигель продает имение 4000 квадратных саженей в местности Арлы близ Поти». Если в течение года и четырех месяцев имения не будут отчуждены самими владельцами по добровольным соглашениям, тогда власти выставляют их на публичные торги.

Алексей Николаевич напомнил о законе и осекся. Вдруг в голову его пришла неожиданная мысль. Если такие участки в долине Мюссеры принадлежали немецким или турецким выходцам, разведка противника могла купить их по фиктивным договорам. И передать своим агентам, обладающим российскими паспортами. Вроде все ладно, участок отчужден согласно закону. Но на деле он перешел из рук врага в руки такого же врага. И остался под чужим контролем. Интересно, проверялась ли догадка сыщика силами полиции и контрразведки? Вот, к примеру, те три большие дачи, которые на карте треугольником окружают бухту реки, – кто их владельцы? Если прежде это были турки или германцы и их заставили продать имения, скорее всего, шпионы просто переписали купчие на своих людей. Надо срочно донести это предположение до Нищенкова, пусть проверит.

Капитан между тем продолжал развивать свою тему насчет махинаций с землей. Лыков вторично вернул его к базе подлодок. Видя, что увернуться ему не дадут, Апостол Манолович сказал:

– База вполне может быть. Где – не знаю. Люди разное говорят, в том числе приплетают и вашу бухту Мюссеры.

– Будь вы нашим противником, где бы решили базироваться? – заострил вопрос статский советник.

Грек зачесал картофелеобразный нос:

– Где? Ну вы спросили… Я хоть и моряк, но не подводник. Мне, чтобы пристать к берегу, нужны тридцать футов глубины и причальная стенка. И другие портовые сооружения, если несу груз. А для подлодки нужна стенка?

Все трое помолчали, и Харлямпопулос продолжил:

– Ежели обратиться к здравому смыслу, то любая серьезная река имеет устье и может быть использована для причаливания. Таких рек у нас на маршруте несколько.

Капитан начал загибать пальцы, а Сергей – записывать:

– Бзыбь, Псоу, Мчишта, может быть, и Чурея… Хоби. Мзымта? Пожалуй, и Мзымта. Гулиста. Моква. Цхенцкар. Гагида. Окум. Кодор. И, конечно, Ингури. Сколько получилось?

– Тринадцать рек.

– Во! И в любой из них можно соорудить укрытие. Правда, ваша Мюссера из них лучше всех, потому как впадает в море в самом безлюдном месте. Ни дорог, ни селений! Отойди от берега на десять верст, и никто никогда не узнает, что ты там прячешься.

– Кроме местных жителей, – поправил моряка старший сыщик.

– А!.. Жителей тех горсть. И потом, с ними всегда можно договориться.

Лыков вспомнил карту побережья и дополнил:

– Такому условию удовлетворяют, из перечисленных вами, Гагида, Окум и Гулиста. Глухие места, горы и полное безлюдье.

– Соглашусь, – не стал спорить капитан. – Вот там землю и не покупайте!

На этом разговор закончился. Харлямпопулос ушел на мостик, сыщики заперлись в каюте и обсудили новости. Сергей бранился:

– Года не хватит, чтобы облазить все эти речки! Даже если брать лишь глухие и безлюдные.

– У нас в инструкции сказано – Мюссера, с нее и начнем.

– А чем хуже тот же Окум?

– Тем, что его нет в инструкции.

– Формалист вы, ваше высокородие. Чернильная душа!

– А ты мизерабль, – обозвал помощника в ответ Лыков. И тут же поправился: – Впрочем, теперь уже нет. После Колымы – нет. Нувориш, вот кто ты. Скороспелый богач, происхождение капиталов которого вызывает сомнения.

Сыщики выпили от скуки вина, и статский советник сообщил коллежскому асессору:

– В Батуме нас будет ждать Николай.

– Чунеев?

– Он самый. К нашей операции подключается разведывательный отдел Кавказского фронта. Николка их представитель. Он привезет своих людей, кандидатов в дезертиры, а заодно всю информацию, какая имеется у разведчиков насчет шпионажа на побережье. Там и решим, щупать твой Окум или сразу проникать на Мюссеру.

– Ну тогда куда ни шло, – повеселел грек. – Ну-ка, где у нас затаился рислинг? Или сразу коньячку, ваше высокородие? На закуску есть булка «флотского» хлеба и сыр бакштейн.

– Хлопнем коньяку, а закусывать пойдем в буфет, – постановил статский советник. – Наливай!

Плавание шло своим ходом. Погода благоприятствовала: светило теплое майское солнце, море радовало небольшой зыбью, от которой сыщиков даже не тошнило. До берега было недалеко, и пассажиры любовались молодой зеленью. Дачи стояли в окантовке цветущих деревьев. Казалось, их пьянящие ароматы долетали до парохода. О войне напоминали двое вахтенных. Они ходили вдоль бортов и внимательно всматривались в бинокли – нет ли перископа или, не дай бог, буруна от пущенной торпеды.

«Елизавета» последовательно швартовалась в Новороссийске, Туапсе, Сочи. В Туапсе сыщики увидели разбитый снарядами «Гёбена» мол… После Сочи показались снежные вершины гор, пейзажи стали еще живописнее. Когда проплывали Хосту, Харлямпопулос указал на красивое здание на берегу:

– Дача бывшего министра юстиции Щегловитова.

Щегловитов в свое время закатал Лыкова в тюрьму. Сыщик повернулся к своему помощнику:

– Ну почему «Гёбен» не сравнял эту дачу с землей? Надо будет подсказать шпионам.

– Можно подослать наших «дезертиров» с зажигательными средствами, – предложил Сергей. – Когда закончим дело. Под шумок никто не обратит внимания, скажут – диверсанты.

«Елизавета» шла ходко, но пассажиров было немного. Капитан кряхтел:

– Чтобы рейс дал прибыль, надо армию возить! А она нас почему-то не любит.

Когда зашли в Адлер, на борт поднялись двое: ефрейтор с винтовкой и солдат без винтовки. А также без пояса и погон. Комендант порта посылал проштрафившегося нижнего чина в Гагры на заседание военно-окружного суда.

– Вот вам и армия, – съязвил коллежский асессор.

Сыщики стояли на корме. Азвестопуло курил, его начальник кидал чайкам куски флотского хлеба. Пароход шел ходко, дым весело валил из трубы, вдали уже показались Гагры, как вдруг раздался крик вахтенного:

– Справа по курсу полтора кабельтова перископ!!!

На секунду наступила тишина, а потом послышались дикие крики и топот множества ног. Капитан гаркнул:

– Лево руля, полный ход!

И следом:

– Команде и пассажирам: возьмитесь за что попало и держитесь крепко – буду выбрасываться на берег! Вещи не брать, потом схватите!

Визг превратился в животный вой. Какая-то баба из простого сословия села на палубу и стала биться о леер головой, приговаривая:

– Господи, спаси! Господи, спаси!

Лыков прикрикнул на нее:

– Возьмись за поручни, дура! Сейчас кувырком полетишь!

Но та не послушалась и продолжала колотиться.

Алексей Николаевич посмотрел в море и разглядел в трехстах метрах как будто скалу, вырастающую из воды. Это была обсервационная рубка. Затем лодка показалась всем корпусом, похожая на огромную темно-серую сигару. Сыщик увидел, как из рубки на палубу, передавая друг другу ящики, спустились по лесенке четверо. Моряки захлопотали возле орудия. Один из канониров нагнулся над ящиком, и в его руках блеснула на солнце латунная гильза снаряда. Сейчас начнут обстрел!

Лыков лихорадочно осмотрелся и обнаружил возле себя караульного солдата и штрафованного. Они стояли бок о бок и завороженно смотрели на вражеский корабль.

– Сядьте и возьмитесь за леер! – приказал им сыщик. Те послушно исполнили, но глаз не отвели.

Питерец хлопнул караульного по плечу:

– Дай винтовку!

– Не положено!

– Ты жить хочешь?

Ефрейтор на секунду замялся, но потом протянул оружие. Лыков продолжал распоряжаться, и таким тоном, что все вокруг него слушались.

– Лечь на палубу и держаться крепко-крепко!

Азвестопуло, нижние чины и публика послушно повалились.

Алексей Николаевич тоже лег, устроился поудобнее, положил ствол магазинки на нижний поручень ограждения и прицелился. В это время раздался первый выстрел. Снаряд с улюлюканьем пролетел над палубой и прошил насквозь дымовую трубу. Многие вскочили и бросились на нос. Однако берег был уже совсем близко, и питерцы хором крикнули:

– Лежать! Сейчас будет удар!

Лыков зажал винтовку коленями и ухватился за трос ограждения. И тут «Елизавета» врезалась наконец в берег. Все, кроме статского советника, улетели по палубе назад до кормового отсека. Хлопнул второй выстрел, снаряд впился в корму выше ватерлинии. Из открытых дверей кают сразу показался вонючий желтый дым.

– Ну держись, сволочи, – пробурчал питерец и прицелился. Командир расчета поднял руку, но дать команду не успел. Лыков нажал на спуск, и немец полетел за борт.

Прислуга засуетилась вокруг пушки – выстрела, да еще такого меткого, они не ждали. Привыкнув, что все пугаются орудийной пальбы, германцы подошли к пароходу слишком близко. А статский советник уже взял на мушку заряжающего. Бах! Артиллерист покатился по палубе, суча ногами.

Двое уцелевших канониров, толкая друг друга, бросились назад, к рубке. Третьего сыщик убил в спину на лесенке, а четвертый успел спастись, прыгнув с мостика внутрь.

– Чрезвычайно ловко, ваше благородие! – раздалось над ухом. Это ефрейтор подполз сзади и наблюдал расправу над орудийным расчетом.

Люк рубки стал закрываться. Лыков лихорадочно, почти не целясь, пустил в него две оставшиеся в обойме пули, надеясь на рикошет. Люк захлопнулся, и лодка тут же начала погружаться.

Сыщик вручил ефрейтору его винтовку и сказал:

– Ну, теперь бежим.

– А што так?

– Не понимаешь? Они по нам сейчас торпедой жахнут. В отместку.

И они бросились к носу, все четверо. Лыков успел показать штрафованному кулак:

– Не вздумай воспользоваться!

Палуба впереди была пустая – пассажиры и команда уже спустились по канатам или попрыгали в воду. Нос «Елизаветы» глубоко зарылся в песок – капитан рассчитал все правильно, и пароход не повалился набок, только немного накренился и стоял почти прямо.

Алексей Николаевич глянул вниз. До воды было две сажени, внизу барахтались женщины, путаясь в распластавшихся по воде юбках. Высоко… Дальше сделать он ничего не успел. За спиной грохнул взрыв, и статский советник кубарем полетел за борт.

Очнулся он быстро, и понял, что Азвестопуло тащит его за ворот прочь от судна. Он остановил помощника:

– Стой, я сам могу.

Нащупал дно – было мелко, по грудь. Шагнул раз-другой – ноги держат. Волны прибоя аккуратно подталкивали в спину, помогая добраться до берега. Сыщик осмотрелся и увидел, как провинившийся солдат ведет под руки своего конвоира, а на плече у него винтовка.

– Что, оглушило ефрейтора?

– Так точно, вашество. Ничаво, вытащим.

Команда и пассажиры собрались на берегу, прячась за корпус «Елизаветы». Люди причитали, крестились, но раненых и убитых не было. Публика начала понимать, что легко отделалась. Многие предлагали бежать в лес, прятаться от артиллерийского огня. Азвестопуло вылил воду из сапог и громко сказал, обращаясь ко всем сразу:

– Не боись, православные! Лодка убралась восвояси, стрелять в нас некому!

Пассажиры закричали кто во что горазд. Старик в мокрой чуйке укоризненно сказал сыщику:

– Молчи, дурак, коли не знаешь. Как почнет немец сейчас глушить нас из пушки, тут и конец многим. Он же пароход наскрозь пробьет!

Но его оборвал пришедший в себя ефрейтор:

– Сам молчи, старый хрыч. Потому ни черта ты не видал, когда драпал. Ихнее благородие из моей трехлинейки весь поганый расчет пострелял, только один успел взад мырнуть.

– Как так пострелял? – опешили пассажиры.

– А вот так. Раз-два и в дамки! Видать, их благородие в семи водах вареный, коли один с целой лодкой совладал. Сколько буду жить – буду вспоминать.

Ефрейтор с чувством сорвал с головы фуражку и в пояс поклонился Лыкову:

– Спаси вас Бог! Тут многие вам жизнею обязаны!

Азвестопуло поправил конвоира важным тоном:

– Только не благородие, а подыми: ваше высокородие.

К питерцам подошел капитан. Он тоже был в мокром кителе, запачканном водорослями.

– Неужели правда? Из винта отбились от подводной лодки?

– Ребята обнаглели и слишком близко подошли, – объяснил Алексей Николаевич. – Вот я их и наказал. Спасибо не только мне, но и ефрейтору – не было бы его с мосинкой[44], так бы нас михели и расчихвостили. Но и они успели наказать пароход: два снаряда влепили и торпеду в корму.

Харлямпопулос улыбнулся во весь рот:

– Это такие пустяки в сравнении с тем, что могло бы быть! Ведь чудо из чудес: все живы! Спасибо, господин Лыков! И тебе, ефрейтор, спасибо! Видать, сам Всевышний привел вас двоих на мой пароход…

Публика медленно отходила от пережитого страха. Моряки смотрели в море, смотрели – перископа нигде нет. Похоже, что лодка, получив неожиданный отпор и потеряв нескольких человек из экипажа, убралась восвояси. Урон немцы нанесли немалый: пароход был сильно поврежден, а море вокруг усеяли шляпы, сумки, верхняя одежда…

Когда паника улеглась, выяснилось, что все не так хорошо, как казалось. Три женщины получили сильные ушибы, когда прыгали за борт. Два абхазца, пожилые и степенные, сломали один руку, а второй ногу. Но хуже всех пришлось мужчине в тужурке железнодорожника. От пережитого потрясения у него прихватило сердце. Через полчаса он умер на руках у жены.

Расстрел парохода видели с маяка. Телеграфировали в Гагры, и скоро оттуда прибыли закладки[45]. К этому времени моряки с «Елизаветы» сумели забраться на пароход и спустили оттуда трапы. Мужчины поднялись и выгрузили вещи. Лыков с Азвестопуло простились с капитаном, сели в экипаж и уехали. Апостол Манолович остался изучать полученные повреждения.

Сыщики оказались в непростой ситуации. Статский советник совершил в некотором роде подвиг. О происшествии доложат по команде, с упоминанием чина и фамилии героя. Но общаться с администрацией города ему было нельзя. Через какое-то время питерцы вернутся сюда под личиной мошенников – а их еще не забыли, как полицейских чиновников.

В результате, никому не говоря, сыщики сели в омнибус до Гудаут и быстро покинули Гагры.

Омнибус, запряженный четверкой лошадей, тянул фуру, в которую набилось девять пассажиров. К счастью, среди них не было никого с «Елизаветы». Дорога должна была занять семь с половиной часов. Солнце палило и высушивало на сыщиках мокрую одежду. Они с любопытством крутили головами по сторонам. Нежданно-негаданно командированные попали туда, куда собирались забраться только после совещания в Батуме. Вот они, дебри приморского побережья вблизи Пицунды!

Все вокруг было непривычно для питерского глаза. Тропический лес, обвязанный лианами, стоял непроходимой стеной. Кругом цвело и пахло. Русская Ривьера! Шоссе делало тут изрядный крюк, огибая мыс. Большой кусок прибрежной суши оказывался, таким образом, в стороне от посторонних глаз. Действительно, особенное место.

До Гудаут они так и не доехали. На станции Черная речка предстояла перепряжка лошадей. Лыков вышел размять ноги и обнаружил военный пикет во главе с молодым прапорщиком. Он подошел и предъявил свой открытый лист за подписью наштаверха Алексеева, предусмотрительно завернутый в клеенку и потому не размокший. И приказал доставить их в Батум или хотя бы в Сухум. Так, чтобы никто из местных не видел.

Офицер оказался расторопным. Через час подъехал военный мотор с поднятым верхом, забрал питерцев и двинул на восток. Они помчались по так называемому Анненковскому голодному шоссе. Его начали строить в 1893-м, в самарский голодный год, руками приехавших с Волги на заработки крестьян. От Гагр до Сухума сто одна верста, автомобиль покрыл это расстояние всего за три часа.

Сухум – небольшой прибрежный город с двадцатью пятью тысячами жителей, собором, пятью храмами и тремя монастырскими подворьями. Здесь никто не знал о нападении подлодки на пароход «Елизавета», и сыщики могли спокойно перевести дух. Они поселились в лучшей гостинице «Гранд-отель», первым делом приложились к буфету и крепко уснули под шум моря.

Утром приезжая парочка отправилась смотреть город. Тот расположился в обширной долине, которую с трех сторон обступили горы. Местность на юго-западе была низменная и нездоровая, и гости сразу полезли на возвышенную часть. Ее недавно осушили, вывели малярийные болота, и быстро-быстро это место застроили богатыми дачами.

Туристы поневоле сочли возможным расслабиться и вели себя праздно. Они осмотрели военный лазарет, санатории докторов Кошко и Мееровича, пансион Арзамасовой, которые неизбежно присутствовали в каждом путеводителе. Затем пообедали на Приморском бульваре у бойких армян и заглянули в акклиматизационный ботанический сад. Все деревья в нем были с этикетами на русском и на латыни, с указанием части света, где они произрастают. Эвкалипты, бамбук, масличные деревья, бананы, пальмы; имелся даже бассейн с папирусом. Много было и местных уроженцев, таких как олеандр, самшит или кизил. На черноморском побережье ботаники насчитывали более 300 пород деревьев и кустарников, тогда как по всей остальной России – только 200. Сады Семирамиды, райские кущи! Зеваки почтили вниманием кавказскую липу, которую в 1877 году с досады на русских срубили восставшие черкесы, а она потом снова выросла красивым шатром…

Но надо было как-то добираться до Батума. Снова плыть морем питерцы опасались – им хватило приключений. Алексей Николаевич телеграфировал сыну и попросил эвакуировать их в нужную точку. Через полдня явился посыльный из крепости и доложил, что по приказанию самого комкава[46] Юденича сыщиков велено посадить на борт тральщика «Т–340» и пулей лететь к месту сбора. Как быть? Не скажешь же морякам, что боишься повторной встречи с «головастиком» кайзера. Пришлось собрать волю в кулак и сесть на военный корабль.

Через сутки питерцы сошли с трапа в военной гавани Батума и попали в объятия штабс-капитана Николая Лыкова-Нефедьева.