Алексей Николаевич действительно был в родном ему Нижнем Новгороде. Департамент полиции получил отношение от тамошнего полицмейстера. В первом корпусе только что отстроенной губернской тюрьмы завелся необычный арестант. Звали его по бумагам Окион Чивирев. Крестьянин соседней Костромской губернии, отбывал срок за кражу медного провода с трамвайной линии, все как у людей… Но внутрикамерное осведомление подало смотрителю сигнал: Чивирев не тот, за кого себя выдает. Скрытный, недоверчивый, ни с кем не сходится – это еще куда ни шло. Таких мизантропов в тюрьме хватает. Но по воспитанию крестьянин превосходил сидевших с ним бок о бок товарищей по несчастью. Случайно выяснилось, что он знает латынь. А потом осведомитель Мотель Биленькис, он же Мишка Беленький, обратил внимание, как Окион моет руки. Будто врач! Долго, старательно, со строгой последовательностью действий, каждый раз на один и тот же манер.

Сигнал дошел до смотрителя полковника Фирсина. И тот, умная голова, вызвал к себе начальника местного сыскного отделения Левикова, попросив взять с собой списки лиц, разыскиваемых полицией. Два чиновника сели, просмотрели списки и обнаружили в них очень опасного беглеца, убийцу и насильника по фамилии Дерябизов. Уроженец города Коломны Московской губернии, сын коллежского советника, первый танцор на балах в благородном собрании. Студент четвертого курса медицинского факультета. Участник автомобильного пробега Москва – Варшава (занял второе место). Чемпион Москвы по французской борьбе. Казалось бы, живи и радуйся… Но в мае 1914 года студент-автомобилист изнасиловал, а потом убил шестнадцатилетнюю гимназистку. Труп со знанием дела разрезал на части и закопал в разных местах. Ногу вырыли собаки на окраине Коломны, и началось дознание. Сыщики быстро определили убийцу. А заодно выяснили, что он тем же способом расправился еще с двумя другими девушками, одной из которых было всего тринадцать лет. Однако Дерябизов успел скрыться, и поиски ничего не дали. Вот уже два года негодяй находился в циркулярном розыске. И вдруг похожего на него человека обнаруживают в нижегородской тюрьме в обличье вора, снимающего по ночам трамвайные провода.

Полицмейстер передал сигнал в Департамент полиции, и Лыков поехал в Нижний. Он сам напросился в эту командировку. Во-первых, хотел повидать сестру, с которой давно не общался. Во-вторых, сидеть вечерами в пустой квартире делалось уже невыносимо.

Ольга погибла месяц назад, в конце марта. Она служила сестрой милосердия на госпитальном судне «Портюгалье». Когда пароход пришел в Приморский отряд забрать раненых, возле турецкого города Офа он был атакован. Хотя имел соответствующий флаг и видимые знаки: широкая зеленая полоса по белому борту, прерываемая в трех местах красным крестом. Германская подлодка с расстояния 35 саженей хладнокровно выпустила по нему две торпеды. Судно разломилось пополам и мгновенно затонуло. Из 273 человек, находившихся на борту, удалось спасти 158. В том числе из 26 сестер милосердия – 11. Погибли уполномоченный Красного Креста граф Татищев, старшая медсестра баронесса Мейсендорф, заведующая бельевым отделом Техменева. Жену Татищева сумели выловить из воды. Она потом написала Лыкову, что его супруга Ольга Дмитриевна Оконишникова пошла на дно на ее глазах – утянула длинная полумонашеская униформа… МИД заявил протест, но тевтоны вскоре, будто в насмешку, расстреляли второе госпитальное судно – «Вперед». Оно точно так же имело отличительные опознавательные знаки. Оба корабля шли без конвоя, так как на основании международного права госпитальные суда не должны защищаться или иметь защиту, иначе они теряют свои права на неприкосновенность. Германцы хорошо это знали – и дали очередной залп торпедами.

После случившегося начали выясняться подробности. Оказалось, что русское командование сообщило туркам, что ожидается прохождение госпитального судна. А германцам не сообщило… Кроме того, командир подводной лодки заявил, что видел поблизости наш эсминец. Который прикрывался «Портюгалье» и готовился атаковать германца. Действительно, русский миноносец «Сметливый» подозрительно быстро подошел к месту катастрофы и успел выпустить по удаляющемуся перископу 25 снарядов. В результате за преступление никто не ответил.

Лыков тяжело переживал случившееся – второй раз овдовел, теперь уже до старости один… Но шла дикая кровавая война, и переживания сыщика никого не интересовали. Он только мечтал бессонными ночами: поймать бы как-нибудь капитана той подводной лодки, что погубила Ольгу, и удавить своими руками. Вот было бы славно… Мечты были злые и нереалистичные: как изловить того негодяя? Наняться моряком на Черноморский флот и бороздить море в поисках врага?

В большой квартире на Каменноостровском проспекте статский советник теперь жил один – гуляй по комнатам и кричи «ау!». Кухарка, она же горничная со стиркой, помогала ему вести хозяйство. Чтобы не уйти в угрюмую злобу, Алексей Николаевич старался почаще навещать сноху Анастасию – жену Николки Чунеева[13]. Внуку Ванечке шел уже пятый год. Чунеевы жили в соседнем подъезде, идти было недалеко. Ко второй снохе, жене Павлуки Брюшкина[14] Элле, приходилось ездить на трамвае. Ее дети – Саня по прозвищу Пифка и Алеша по прозвищу Сопелкин – вымахали уже большими. Шумные и резвые, старшие внуки обещали сделаться настоящими бандитами. И только отец, капитан Павел Лыков-Нефедьев, в свои редкие приезды с фронта мог их угомонить.

На службе все разваливалось на глазах, отлаженная в мирное время машина МВД буксовала на ходу. При Хвостове развал усилился. Тот занимался лишь политическими интригами, метил в премьеры и с этой целью лебезил перед Распутиным. Текущие дела вел его товарищ князь Волконский. Внук декабриста, предводитель Шацкого уездного дворянства и независимый правый депутат Думы в полиции прежде не служил и дела тоже не знал. Вернувшийся вторым товарищем Белецкий вместе с Хвостом крутился вокруг «святого черта». Неприятные черты его характера – угодливость с сильными, беспринципность – стали разбухать, и Лыков свел общение со Степой к минимуму. Тот звал статского советника войти в тесный круг друзей Распутина – это, мол, лучший способ попасть наконец в генералы. В результате бывшие приятели поругались…

В родном департаменте Лыков с Азвестопуло занимались дезертирами, борьбой со шпионством и военной контрабандой. Фартовые дела почти сошли на нет. Лишь иногда лихие ребята напоминали о себе каким-нибудь чрезвычайным злодейством, и тогда сыщики выезжали на место происшествия производить дознание.

Так им пришлось смотаться в Нерчинск, где уголовные совершили групповой побег из кандальной тюрьмы. Атаманом выступил бессрочнокаторжный убийца Олейников. Вчетвером арестанты напали на коридорного надзирателя, связали и затолкали под нары в камере номер 12. Олейников переоделся в его форму и вооружился. Вскоре так же поступили со вторым коридорным, после чего спустились на первый этаж и повязали третьего. С поста вернулся четвертый и тоже угодил под нары. Пятым взяли наружного постового, которого привратник ворот послал в корпус с каким-то приказанием. Не дождавшись его, во двор пришел снаружи другой постовой – и стал шестым. Места под нарами уже не осталось, и двух следующих пленников сунули в соседнюю камеру.

Затем восемь зачинщиков побега, все одетые в форму тюремной стражи, вышли во двор и направились к выходу. Привратник в последний момент догадался, что это ложные надзиратели, и успел запереть ворота перед самым их носом. Тогда беглецы перебрались через стену с помощью караульной вышки. Стоявшему там солдату показали наган и велели убираться, что тот немедля исполнил. Взобравшись на вышку, ребята по ступеням спустились наружу и бросились бежать в разные стороны. Лишь после этого другие часовые с вышек открыли по ним огонь. Шестеро каторжан сумели удрать и теперь пополнили списки разыскиваемых.

Едва вернувшись из Сибири, оба сыщика попали в очередную передрягу. На Выборгской стороне артельщик повез в двух мешках заработную плату рабочим завода Парвеяйнена. Его сопровождал всего один человек – мальчик четырнадцати лет. Подросток оказался не промах… В Бабурином переулке произошло вооруженное нападение. Артельщика без долгих разговоров застрелили. В суматохе мальчик схватил ближайший мешок и убежал с ним на соседнюю улицу, где рассказал о нападении постовому. Тот бросился к месту происшествия, где обнаружил трупы артельщика и товарища по службе, городового Потапова, который раньше него прибежал на выстрелы. Началось преследование двух бандитов, улепетывающих по Выборгскому шоссе. В нем приняли участие рабочие, возвращающиеся со смены. Драпая, негодяи застрелили солдата, пытавшегося преградить им путь. В конце погони толпа загнала бандитов во двор завода Нобеля, в квартиру садовника. Там находились две старухи и несколько детей. Началась оживленная перестрелка. Идти на штурм желающих не было, а у осажденных оказался при себе большой запас патронов.

На завод приехали Лыков с Азвестопуло. Сергей начал стрелять, запальчиво выпуская из маузера по окнам квартиры пулю за пулей. Алексей Николаевич первым делом выяснил, что там прячутся дети, и пытался вступить с фартовыми в переговоры. Однако статского советника никто не слушал: обе стороны палили без передышки. Кое-как он утихомирил полицейских, после чего встал под окнами и предложил бандитам сдаться. В ответ те прострелили ему шапку… Увидав такое, командовавший полицейскими пристав приказал поджечь дом – вместе с находящимися внутри детьми! Ошалевший Лыков отменил приказ и вступил с ним в перебранку. Однако крики пристава неожиданно сработали: бандиты услышали их, посовещались – и застрелились.

Из 422 500 рублей, что вез несчастный артельщик, удалось вернуть заводу почти все. Лишь 4500 целковых делись неведомо куда. А Лыкову пришлось покупать новую барейку[15].

В 1915 году МВД создало специальные сыскные отряды, которые боролись со злоупотреблениями на железных дорогах. Алексей Николаевич, как и в старые времена, пытался помочь фон Мекку навести порядок на его Московско-Казанской дороге. Однако теперь это оказалось невозможным. Любой начальник этапного пункта в чине прапорщика мог своей волей изменить расписание. Гражданские власти пасовали перед нуждами обороны, а спекулянты всех мастей торопились привезти в столицы продовольствие под видом срочных поставок оружия. Мошенничества приняли гигантский масштаб и породили множество нуворишей. Крестьяне хлеборобных губерний озолотились и, по собственному выражению, ходили по деньгам. А в городах уже начались перебои с самыми необходимыми продуктами.

Война подсовывала сыщикам новые необычные ситуации. Так, пришлось ловить опасного налетчика Николая Банина, он же Комаров. Тот хищничал в офицерской форме. Однажды его шайка вынесла сейф, положила в сани и поехала прочь с места кражи. На повороте тяжелая железяка вывалилась на дорогу. Мимо шли нижние чины. Банин приказал им поднять тяжелый ящик и вернуть в сани… Алексей Николаевич, когда явился арестовывать налетчика, без церемоний выкинул его в окно второго этажа со словами: «Не марай, сволочь, армейский мундир!»

Добавило хлопот дознание преступлений, совершенных начальником виленской сыскной полиции Григорьевым. Вильну захватили германцы, все городские власти, включая полицию, эвакуировалась в Петроград. Тут-то и выяснилось, что главный сыщик является руководителем международной преступной шайки! Жулики в погонах занимались грабежами, кражами и мошенничествами с казенными подрядами. Счет добыче шел на сотни тысяч рублей. Самое удивительное заключалось в том, что Григорьева назначили на должность с целью искоренить последствия злодеяний его предшественника Чайковского. Которого лишь недавно поймали. Вот так искоренил…

На Пасху Алексей Николаевич схлестнулся с ребятами короля преступного мира Петрограда Ларьки Шишка, теперь именовавшего себя промышленником Выропаевым. Ночью воры залезли через крышу на чердак Горного института имени императрицы Екатерины Великой. Проломили потолок, спустились на веревках вниз в музей института и украли оттуда уникальные самородки золота и платины стоимостью в 25 тысяч рублей. Было очевидно, кто дал им такое дерзкое поручение. Сыщик попытался переговорить с «иван иванычем»: негоже обворовывать музеи! Но тот отмахнулся: лучше надо караулить. Воры так и не были установлены, найти похищенное полиции не удалось. Хотя Лыков знал, что достаточно для этого провести обыск по известному ему адресу…

Дело шпионской организации Главанакова[16], тянувшееся с прошлого года, подходило к концу; контрразведка готовилась ликвидировать лавочку. Лыков с Азвестопуло раскрыли германскую резидентуру в руководстве акционерного общества торпедных заводов «Русский Уайтхед». Личный осведомитель статского советника обнаружил в гостинице «Астория» прусскоподданного графа Желтовского, скрывающегося от ссылки в Сибирь. Тот уже полгода спокойно проживал в центе столицы по подложному паспорту на имя графа Завадовского. Что бы ему не прикинуться мещанином?

В этих условиях Алексей Николаевич и выехал в Нижний Новгород, оставив помощника на хозяйстве.

Сестра Лизавета жила в собственном доме на углу Напольной-Острожной и Спасской улиц. Лыков купил его много лет назад на премию, полученную от белокриницкой общины, когда помог кержакам спасти полумиллионный капитал. Деньги выделило богатое руководство толка для покупки уникального посмертного завещания протопопа Аввакума[17]. С тех пор много воды утекло в Волге. Старообрядцы после манифеста 1905 года вышли из подполья, Лыков уехал в столицу и здорово поднялся в чинах. А сестра пять лет назад овдовела и сейчас доживала свой век в одиночестве. Дочери ее вышли замуж и уехали, и она поселила у себя две бедных семьи из Гродно, прибывшие сюда как беженцы во время Великого отступления. Плату за проживание Лизавета с них не брала, помогала несчастным людям, потерявшим кров, и в этом находила утешение… Деньги у нее были, остались от тех времен, когда муж плавал капитаном по большим рекам, а весь второй этаж снимали офицеры 237-го Кремлевского резервного батальона. Да и брат иногда подбрасывал тысячу-другую.

Статский советник приехал в Нижний утром двадцатого апреля и с вокзала отправился к сестре. Та вышла в окружении одинаково сопливых ребятишек – детей своих постояльцев. Гость знал о них и привез гостинцы. Через полчаса за самоваром собрались три женщины разных возрастов, трое малолеток и один стареющий мужчина. Женщины и дети ели конфеты фабрики Абрикосова, Лыков угощался кагором. Потом беженцы собрались на прогулку, а брат с сестрой поговорили без помех по душам. Умывшись и поспав час, сыщик отправился к полицмейстеру.

За время отсутствия Лыкова город медленно, но менялся. Вот и полицейское управление переехало с Алексеевской улицы на Варварку, в двухэтажный особняк напротив одноименного Варваринского храма. Полицмейстером служил надворный советник Богородский. Алексей Николаевич хорошо знал его по прежней должности начальника сыскного отделения.

– Здравия желаю, Александр Васильевич. Что у вас нового? Главное, как с тяжкими? Убийства есть?

– Добрый день, Алексей Николаевич. С убийствами полный порядок. Вот давеча трое рабочих с Сормовского завода поехали в город за покупками и покутить. Один приобрел себе пиджак желтого цвета…

– Желтого? – удивился питерец.

– Да. Из-за него все и произошло. Ребята вернулись в казарму и решили спрыснуть обновку. Много смеялись над цветом пиджака… А потом покупатель его взял со стола нож и зарезал собеседника.

– За издевки?

Богородский не подтвердил этого:

– А никто не помнит. Ни убийца, ни жертва – он умер под утро в недоумении, так и не сумев объяснить, за что его прикончили. Ну да черт с ними, с нашими башибузуками. Вы-то каким ветром?

Лыков объяснил. Полицмейстер быстро уловил суть дела, вызвал начальника сыскного отделения Левикова и приказал сопроводить гостя в губернскую тюрьму.

По дороге Левиков расспрашивал питерца о своем старшем брате, служившем в ПСП[18] помощником начальника. Более того, только что он целый месяц исполнял обязанности первого лица после того, как ушел с должности знаменитый Филиппов.

Тюрьма находилась за городом, на Арзамасском шоссе, не доезжая казарм 38-го Тобольского пехотного полка. Сейчас полк воевал в составе Юго-Западного фронта и уже несколько раз поменял свой состав. А цинтовка[19] обещала стать самой молодой в империи. Ее так и называли в городе – Новая тюрьма. Она состояла из двух огромных тюремных корпусов: главного (мужского) и женского, а также административного здания, больницы, бани, прачечной, машинного здания, двух бараков под мастерские, служб и храма. Позади до самого старообрядческого кладбища было отведено место под арестантские огороды. Землю тюремное ведомство получило в обмен на участок Первого тюремного замка на Острожной площади, да еще городская управа потребовала доплаты (замок спешно переделывали под лагерь для военнопленных). Работы по возведению зданий подходили к концу; официально узилище должны были освятить и наполнить арестантами летом. Но поскольку главный корпус был уже готов, туда перевели сидельцев с короткими сроками, полученными по приговору мировых судей. Охрана всей тюрьмы еще не была поставлена на должную высоту. Однако краткосрочные арестанты не бегут (за это полагалось добавлять пять лет), поэтому их и поселили на Арзамасском шоссе. Окиону Чивиреву судья назначил восемь месяцев отсидки, из которых половину срока тот уже отбыл.

Двое полицейских с трудом пробились сквозь толпу подрядчиков, рабочих и мелких торговцев, принесших свой нехитрый товар. Много было и арестантов в серых робах и бескозырках. Видимо, они участвовали в работах, потому как ходили всюду без конвоя. Перед корпусом и во дворе были разложены штабеля теса, стопы кирпича, рулоны кровельной жести, бочки с цементом и прочий материал. Административное здание еще отделывали, и смотритель временно приютился в главном корпусе. Доложившись секретарю, гости уселись в приемной. Пахло свежей краской, за стеной стучали молотки. Полковник делал обход, ждать его пришлось минут десять. Наконец он явился, стряхивая с мундира опилки.

– Здравствуйте, – протянул он руку питерцу. – Я Фирсин, звать Михаил Александрович. А вы по душу того стервеца приехали?

– Точно так, если это действительно тот, кого мы ищем. Я Лыков Алексей Николаевич. С Георгием Степановичем Левиковым вы хорошо знакомы. Начнем?

– Начнем, только сперва чаю выпьем. А то я с пяти утра на ногах.

В кабинет принесли чай, статский советник разложил на столе фотокарточки Дерябизова в студенческом мундире.

– Похож на вашего?

Фирсин внимательно рассмотрел карточки и сказал:

– Брови и нос похожи. Однако наш отрастил бороду, и потому сходство вот так, по сличению с фото, установить сложно.

– А мы его побреем, – предложил Левиков.

– Точно, – поддержал Алексей Николаевич.

Смотритель отодвинул от себя пустой стакан, поднялся и сказал:

– Пошли.

– Куда?

– В допросную, это на втором этаже.

Лыков часто по службе бывал в тюрьмах и с интересом осматривался. Он обратил внимание на люки канализации – они были перехвачены железной полосой, запертой на висячий замок.

– Это чтобы арестанты не сбежали через трубы, – подсказал питерец своему нижегородскому коллеге. Тот кивнул: – В старой тюрьме то же самое.

Еще статскому советнику понравилось пересечение главных коридоров. Мало того, что там стоял постовой надзиратель – так устроено повсюду. Но в здешнем остроге над перекрестьем был устроен купол, выложенный кусочками зеркал. Лыков встал под ними и задрал голову:

– Впервые встречаю такое!

Фирсин пояснил:

– Сделано для безопасности. Надзирателя могут снять при попытке побега. А место важное. Поэтому и зеркала. Я иду, к примеру, отсюда туда, и вижу в отражении, что меня за углом подстерегает засада.

– Умно, – одобрил питерец. – Надо сообщить о вашем эксперименте в Тюремный комитет.

– Уже сообщили, – усмехнулся полковник. Он все больше нравился сыщику: спокойный, немногословный, быстрый в движениях, но при этом не суетливый. И все замечает. Алексей Николаевич наугад спросил смотрителя:

– Вы из полиции пришли в тюремное ведомство?

– Из нее.

– А где именно служили?

– В Сибири. В Томске сначала приставом, потом заведовал сыском. Был даже «демоном» – меня внедрили в банду, занимавшуюся разбоями. Всякого насмотрелся…

Фирсина перебил Левиков после того, как мимо прошла очередная партия бесконвойных арестантов:

– А наш студиозус не сбежит? Вон как они свободно везде расхаживают.

– Он не знает, что его взяли под лупу, – объяснил через плечо смотритель. – А то бы давно утек – сейчас это несложно.

Через десять минут, преодолев очередные баррикады из строительных материалов, чиновники оказались в допросной. Полковник приказал вызвать Чивирева, а сам на всякий случай вынул из кобуры наган и переложил в карман бриджей.

Явился Чивирев, или как там его… Вошел человек высокого роста и атлетического сложения. Сразу видно, что чемпион Москвы по французской борьбе! Он был выше Лыкова на голову, и шире в плечах. Взгляд силача выдавал его беспокойство.

Алексей Николаевич сразу взял быка за рога:

– Здорово, Дерябизов!

– Меня Чивиревым зовут.

– А мы считаем, что ты Владислав Сергеев, сын Дерябизов, убивший в Коломне трех человек.

Гигант вздрогнул, но продолжил возражать:

– В Коломне я никогда не был, и Деря… как бишь его? знать не знаю. Кого хошь спросите.

Сыщик вынул из портфеля фотокарточки, показал арестанту:

– Вот сейчас сбреем тебе бороду и поймем, кто ты на самом деле. Михаил Александрович, зовите куафюра с инструментом.

Чивирев-Дерябизов затравленно осмотрелся: можно ли сбежать прямо сейчас? Но в одиночку на троих напасть не решился. Лыков поддержал его:

– Не совладаешь, только выдашь себя.

– Да я… Я против, чтобы меня брили, нету такого закону!

– Твои хотелки никого здесь не интересуют, – хладнокровно заявил полковник. – Меньше будет вшам где прятаться…

Пришел тюремный парикмахер, в пять минут обрил подозреваемого, и чиновники хором воскликнули:

– Он! Дерябизов!

Убийцу тотчас же заковали в связки[20] и увели в карцер. Алексей Николаевич протянул смотрителю руку:

– Спасибо за сигнал, Михаил Александрович. Такую гадину распознали…

– Осведомление – главная вещь в тюрьме, – со знанием дела ответил тот. – Камеры еще не до конца заполнены, а у меня в каждой уже глаза и уши.

И перевел разговор на другое:

– Вы негодяя как в Москву повезете?

– Поездом, в отдельном купе.

– Возьмите пару конвойных покрепче. Парень здоровый, будет пытаться сбежать по дороге.

– Попробует – ему же хуже будет. Очень хочется ему шею свернуть, так хоть бока намну.

– Алексей Николаевич, я серьезно, – расстроился Фирсин. – Вы уже не юноша, видать, что весь ломаный-переломаный. А если не совладаете? И упустите чертово семя? Он ведь на свободе таких дел натворит!

Командированный отмахнулся, и сыщики откланялись.

Пока оформляли документы на передачу подозреваемого в столицу, Лыков гулял по городу. Он уехал отсюда тридцать пять лет назад молодым геркулесом, которому море по колено. А теперь – дважды вдовец при пяти внуках и внучках… Серебряный рубль статский советник все еще рвал пополам. А вот гривенник уже не сгибал – пальцы стали толстые и срывались с монеты.

Война сильно изменила Нижний Новгород. Всюду расположились военные лазареты. Владимирское реальное училище, мещанская богадельня, приют имени генерала Григорьева, здания Биржевого комитета, пароходного общества «Волга», частные дома Ремизова и Сухаревской были отданы под нужды раненых. За Окой, на прежней выставочной территории[21] для этих же целей на средства Земгора возводился целый квартал из бараков. Другие бараки достраивались: один на Арзамасском шоссе прямо за тюрьмой – на 1000 коек, а второй в Молитовке – на 570.

Газеты и плакаты призывали людей подписываться на новый оборонный заем. Доходность там обещали среднюю – пять с половиной процентов годовых, но давили на патриотизм. «Ты не можешь воевать или работать на станке снаряды – купи облигации!» Крупняки уже отличились: Нижегородское биржевое общество подписалось на 200 тысяч рублей, а члены учетно-ссудного комитета по торгово-промышленным кредитам аж на 578 тысяч! Товарищество Якова Башкирова отчиталось на 300 тысяч рублей, причем значительную часть облигаций приобрели рабочие. В целом было выкуплено оборонных ценных бумаг нового займа на 9 миллионов.

Для нужд армии власти арестовали все запасы сырых кож в Нижегородской губернии. Таковых сперва насчитали 250 тысяч пудов. Когда добрались до складов Российского транспортного общества, что на Московском шоссе, обнаружили еще 73 800 пудов. Теперь обывателю пошить сапоги или башмаки стало проблемой. Земство от безысходности рекомендовало изготовлять беженцам «обувь облегченного типа» из клеенки.

В приюте имени генерала Григорьева открыли мастерские-убежища для увечных воинов. Их обучали сапожному и портновскому ремеслу. За три месяца инвалидами было выработано товара на 2500 рублей. Городская управа распорядилась назначить им постоянное жалованье, чтобы калеки не надрывались на сдельщине. Из комитета великой княгини Марии Павловны выделили 10 тысяч рублей в помощь начинанию.

Та же городская управа передала 10 десятин удобной земли под устройство общественного огорода. В решении так и было сказано: в видах замены в пище мяса овощами у городского населения. Копаться на огороде должны были ученики и ученицы начальных школ и училищ: 25 мальчиков и 15 девочек.

Общественность призывали оказать помощь нашим военнопленным в австро-германских лагерях. Рекомендовалось направить туда посылки с самым необходимым: сухари морские серые, макароны, папиросы, чай, пиленый сахар и смена белья (рубаха, подштанники и носки), общим весом не более 10 фунтов.

Повсюду висели патриотические плакаты. На них австрияка-забияка и немец-перец-колбаса разлетались в стороны под могучими ударами русского витязя в серой шинели.

Помимо войны, еще две темы весьма занимали нижегородцев. Во-первых, они отняли у Москвы право разместить у себя эвакуированный из Варшавы политехнический институт. Московское начальство поселило варшавян в плохих условиях, а Нижний собрал по подписке полтора миллиона рублей на постройку нового здания. Приехал архитектор Покровский, автор знаменитого проекта конторы Государственного банка, которую в 1913 году открывал сам государь. Покровский взялся разработать новый проект в том же древнерусском стиле, что и банк. Город выделил под будущий храм науки участок возле артиллерийских казарм, неподалеку от Крестовоздвиженского монастыря, в ста саженях от обрыва Оки. Берег предлагалось засадить парком с цветниками. Все работы обходились в 5 миллионов рублей, толику из которых земляки Лыкова уже собрали. Ну остальные авось казна подбросит… Еще требовалось 35 миллионов штук кирпича. В условиях войны такое строительство – дело трудное, но губернатор Гирс и земство не унывали.

Второй идеей было установить на Благовещенской площади памятник Минину и Пожарскому. 8 мая 1916 года исполнялось 300 лет со дня смерти великого нижегородца, спасителя Отечества. Намечались торжества общероссийского масштаба. С конца апреля наружное освещение в городе на ночь выключалось. Дума постановила продлить его до 9 мая по случаю Мининских торжеств. По всем углам расставили кружки-копилки для сбора средств и регулярно пересчитывали их содержимое. Ждали приезда премьер-министра Штюрмера и самого государя. Но Николай вместо себя назначил представителем великого князя Георгия Михайловича. А Штюрмер отказался приехать, сославшись на занятость.

Не только война занимала умы жителей города. На Ново-Базарной площади в итальянском цирке Аригони как ни в чем не бывало проходил чемпионат по французской борьбе. Корпусные ребята вместо того, чтобы умирать в окопах, бросали друг друга то задним захватом, то передним. Публика увлеченно следила за ходом чемпионата. В перерывах играл оркестр сербских цыган. Народ часто приходил выпимши: в моду вошло употреблять политуру, лак и хмельную брагу. Городовые тащили пьяниц в участок и там пытали: где ты, скотина, нашел вина при сухом законе? Поставщиков браги сажали в тюрьму на три месяца. Само появление на улице в пьяном виде наказывалось теперь арестным домом или штрафом в 25 рублей. Но это не помогало вытрезвлению масс.

23 апреля Лыков должен был получить арестанта и сопроводительные бумаги, но помешал Царский день. Тезоименитство[22] государыни императрицы Александры Федоровны! Присутственные места закрылись к полудню. В кафедральном Спасо-Преображенском соборе отслужили молебен, а на площади перед храмом прошел смотр частям местного гарнизона. Всюду развесили флаги, особенно много – на судах, стоящих на Волге и Оке. Лыков государыню терпеть не мог, молебен с парадом пропустил и отправился в Гостиный двор прикупить первой воблы. Она только что была доставлена из Астрахани и стоила пока дорого – 9 копеек штука. Но воблу любил Таубе, и сыщик хотел побаловать друга. Когда он при помощи извозчика втащил мешок с добычей в дом к сестре, его там неожиданно встретил полковник Фирсин.

– Михаил Александрович? Здравствуйте! Давно меня поджидаете?

– Да уж почти час, Алексей Николаевич. Эко вы много рыбы прикупили…

– Что-то случилось?

– Да мы кое-что нашли в вещах Дерябизова. Желаете посмотреть?

Сыщик загорелся:

– Конечно, желаю!

Смотритель выложил на подоконник газету «Нижегородский листок» за 12 апреля этого года и сотенный билет.

– Сперва не обратили внимания, а потом агентура подсказала…

– Что подсказала, Михаил Александрович?

– Билет этот Дерябизов-Чивирев никак не хотел разменивать. И газету никому не давал, прятал в наволочку. У него просили на самокрутки – ни в какую. Вот я и подумал…

Полковник развернул номер и ткнул в объявление. Лыков прочитал: «Ищущему место корректора присылать свои письма в почтово-телеграфную контору № 1 предъявителю сторублевого кредитного билета № 114693».

– Вроде бы обычное объявление. А какой номер у билета Дерябизова?

– Тот, что прописан в газете.

Фирсин протянул купюру питерцу. Тот глянул – да, он самый.

– Полагаете, за этим что-то кроется, Михаил Александрович?

– Не просто же тут совпадение.

– Поехали в почтово-телеграфную контору вынимать корреспонденцию.

Сыщик и смотритель поймали на Острожной площади извозчика и отправились на Рождественскую улицу, в Блиновский пассаж. Контора № 1 находилась в нем. Гости прошли к начальнику, Лыков предъявил паспорт (там были указаны его чин и должность) и показал объявление:

– Мы нашли это в вещах негодяя, убившего трех девушек. И разрезавшего их тела на части, чтобы удобнее было прятать.

Чиновник в ужасе перекрестился:

– Боже милостивый… У меня дочери четырнадцать лет…

– Там младшей было тринадцать.

– Это у нас в Нижнем? Но почему я ничего об этом не слышал?

– Убийства совершены в Коломне, а злодея господин смотритель Новой тюрьмы отыскал здесь. Вы покажете нам то, что пришло для предъявителя купюры? Или пошлете к судебному следователю? Жалко время терять.

Почтовик проявил сознательность. Через пять минут по его команде принесли два ценных письма без обратного адреса. Алексей Николаевич оформил изъятие, и они поехали в сыскное. Левиков оказался на месте. Он вскрыл своей рукой пакеты и обнаружил в них два бессрочных паспорта. В одном была вклеена фотокарточка Дерябизова, но звался он Степаном Рундуковым, елецким мещанином. Фото, вклеенное во второй паспорт, привело начальника сыска в большое волнение:

– Это же Петр Уханов! Вот скотина…

Лыков с Фирсиным переглянулись. Георгий Степанович пояснил:

– Он убил два года назад прислугу священника в Арзамасе, а прятаться прибежал сюда. Ну, я его поймал. Приговорили к десяти годам каторжных работ, а Уханов взял и утек. Редкостная сволочь!

– Значит, он где-то в городе, – догадался Фирсин. – Наш чемпион по французской борьбе был с ним на связи. И заготовил паспорта себе и ему. Готовился бежать, снабдил себя и подельника новыми документами. Вовремя мы его разоблачили…

– Где-то в городе… – повторил слова полковника статский советник. – И я догадываюсь где.

Он показал собеседникам полицейскую явку: село Молитовка Балахнинского уезда. Поставил ее в паспорте надзиратель Молитовской льнопрядильной мануфактуры Жук.

– Поехали туда, – предложил Левиков, вынимая из стола револьвер.

Когда служебный экипаж с тремя чиновниками появился возле фабрики, смена уже заканчивалась. Работницы и немногочисленные рабочие валили из проходной. Лыков пошел им наперерез, вглядываясь в лица мужчин, а нижегородцы спрятались за углом. Но в толпе Уханова не оказалось. Тогда статский советник отыскал квартиру надзирателя, выложил на стол паспорт и спросил начальственным тоном:

– Знаете этого человека?

Жук хотел ответить вопросом на вопрос: а ты сам кто такой будешь? Но посмотрел внимательно на незнакомца и передумал:

– Так точно, ваше…

– Высокородие.

Служака выпрямился, будто аршин проглотил:

– Иванов его фамилия. Весовщик. Проживает в поселке «Кавказ», что по-возле фабрики. Так зовут клоаку в народе, а на бумаге там незаконный самострой, живут темные личности без документов и прописки.

– Где сейчас весовщик?

– Надо полагать, в лавке Гуревича.

– Притон?

– Так точно, ваше высокородие, как есть притон. Водку там разливают и в карты играют на деньги, весь местный сброд.

– А почему же вы его терпите?

– Что я могу сделать один? – склонил голову надзиратель. – Ведь зарежут…

– Ведите нас туда.

– А кого вас?

– Сейчас увидите.

Лыков присоединил надзирателя к главному городскому сыщику и смотрителю. В таком составе они ворвались в притон и сразу обнаружили Уханова. Тот как раз занес над головой засаленную карту:

– А я вот бардадымом…[23]

Увидев полицейских, убийца сник и не оказал никакого сопротивления. Во внутреннем кармане пиджака у него отыскался наган-самовзвод, а в сапоге – нож.

Беглого каторжника доставили на Варварку и сняли с него первый допрос. Он подтвердил свое знакомство с Дерябизовым, и сказал, что давно ждал новый паспорт. Побег коломенского потрошителя был назначен на ближайшую субботу! Наблюдательность Фирсина и его умелая работа с агентурой позволили изловить одного убийцу и предотвратить побег другого. Алексей Николаевич прямо высказал полковнику свое уважение. Когда троица села пить чай, Лыков развеселился:

– Начальник парижской сыскной полиции Горон писал в своих мемуарах: «Случай – главный помощник полиции». Не то у Фирсина. Здесь не случай, а правильная методическая работа. Ему помогает опыт, полученный за время полицейской службы. Но не все тюремные деятели так хороши. Слышали, что произошло в Саратове?

– Нет, – ответил за обоих Левиков. – Расскажите.

– Там вели следствие некоего Горлова. Убийца. Он как мог отпирался, сбивал со следа – обычное дело. А потом решил бежать, а как? И придумал Горлов убогую сказку, но прокурор и судебный следователь ему поверили. Подследственный заявил, что хочет выдать секрет государственной важности! А именно указать известное ему место, где евреи спрятали девять пудов золота и планы, добытые ими для германских шпионов…

Фирсин хмыкнул:

– Девять пудов золота? Почему не сто? Впрочем, я бы и за ложь насчет девяти пудов сразу отправил бы его в карцер, на хлеб и воду.

– Вот! – обрадовался Алексей Николаевич. – А саратовские простофили приняли за чистую монету. Отпустили вруна на волю под конвоем одного только надзирателя. И даже переодели в штатское по просьбе подследственного.

– Ну-ну?.. – Левиков аж привстал. – Утек он?

– Разумеется, Георгий Степанович. Привел конвоира на городское кладбище, к ограде. И говорит: помоги мне наверх залезть, клад-де там, поблизости. Надзиратель и помог. Горлов спустился с той стороны ограды, помахал дураку рукой и был таков.

– И что, так и не поймали его с тех пор?

– Поймали и дали двадцать лет. Только боюсь, такой ловкач и с каторги сбежит, как ваш Уханов.

Наконец праздники кончились, документы на перевод Дерябизова были выправлены, и Лыков засобирался домой. Слова полковника Фирсина оказались пророческими. Статский советник не стал брать конвойных и повез арестованного один. Он надеялся, что тот нападет на него, и появится повод отлупить нелюдя по первое число.

Поезд отходил рано утром, в купе кроме них двоих никого не было, и Дерябизов пошел ва-банк. Они проезжали Сейму, когда раздался хруст металла, и Лыков увидел, что убийца развел руки, будто собирался обнять сыщика. А с запястий свисали цепочки связок! Арестованный порвал их одним движением… Этого сыщик никак не ожидал и приготовиться не успел, когда тот схватил его за плечи и повалил. В одно мгновение Лыков оказался на полу лицом вниз, зажатый между диванами. Маньяк оседлал его, просунул руку под горло и принялся душить борцовским приемом.

Дело принимало опасный поворот. В глазах у питерца потемнело, дыхание почти прекратилось. Он пытался сбросить врага, но тот давил и давил. В тесноте Алексею Николаевичу никак не удавалось перехватить ему другую руку и перевалиться на бок. Наконец сыщик резко вскинул голову и ударил затылком Дерябизова в подбородок. От боли тот чуть-чуть ослабил хватку. Лыков рывком отжался от пола, развернулся, с силой приложил повисшего на нем бандита спиной об диван. Раз! И еще разок! Рука, давящая на горло, на секунду провисла. Статский советник сбросил ее, развернулся и ударил противника в переносицу. В тесноте замахнуться было невозможно, но тычок получился крепкий. Раздался хруст, из носа Дерябизова фонтаном выбросило кровь и залило ею сюртук. А сыщика уже было не остановить: он рассвирепел и начал охаживать чемпиона Москвы по голове слева и справа. Через пару ударов тот потерял сознание. И упал бы на пол, но диван не давал. А Лыков бил и бил. Наконец он остановился, кряхтя, встал на ноги и посмотрел на соперника сверху вниз. Тот выглядел жалко: лицо в крови, нос съехал на бок…

Сыщик постепенно приходил в себя. Дерябизов задал-таки ему трепку и едва не задушил. Теперь следовало на ближайшей станции вызвать железнодорожного жандарма. Пусть составит протокол и подтвердит, что при попытке побега арестованный порвал наручники. И лишь чрезвычайными усилиями статского советника Лыкова побег удалось пресечь.

Тут в голову Алексею Николаевичу пришла неожиданная мысль. Это прежние министры топали ногами и пытались упечь сыщика в тюрьму за чрезмерное, по их мнению, использование силы в отношении уголовных. А Штюрмеру-то на такое наплевать! В свое время он был правой рукой Плеве, заведовал Департаментом общих дел МВД, и с тех пор у них с Лыковым установились хорошие отношения. Возможно, Штюрмер даже одобрит, что его подчиненный при попытке побега зашиб до смерти убийцу. Обдумав положение, статский советник оглянулся на запертую дверь. Тихо. Стучат колеса, поезд мчит себе на Москву. Ну-ка, тварь, как ты там насиловал девушек и потом резал их тела на части и прятал в лесу? Думал, наказания тебе не будет? Но вот сейчас ты один на один со старым фараоном. Который на своем веку не раз уже вершил свой собственный суд над негодяями, если суд людской обещал им слишком мягкое наказание.

Питерец стоял и размышлял. Уже давно он никого вот так, своей волей, не казнил. По молодости делал это неохотно, но твердо веря, что поступает правильно. А чем старше становился, тем более сомневался в своем праве подменять закон. И вот момент истины. Никто не узнает, если он сейчас прикончит упыря, виновного в трех смертях. Закон же приговорит к каторге, с которой чемпион-маньяк может сбежать. И продолжит свой кровавый путь. А если сейчас списать его в расход, он больше никого не погубит. И начальству все равно, наказаний не последует. Брюн-де-Сент-Ипполит пробубнит в своем Сенате, что вот Лыков опять распоясался и нет на него управы. А родители трех девушек? Они только скажут: собаке собачья смерть.

Дерябизов застонал и открыл глаза.

– Что, мразь, очухался? Вот и хорошо. Пора тебе подыхать.

Убийца понял все сразу и поднял руки, защищаясь:

– Нет, нет, надо по закону! Пусть меня судят присяжные!

Но статский советник помнил, как часто те смягчают наказание. Голосистый адвокат споет песню про трудное детство, нелюбимого отчима или мать-алкоголичку – всегда найдется, чем разжалобить дураков. Ну уж нет…

Он представил, что его кулак – пудовая гиря, и обрушил его на темя негодяя.

Все получилось так, как сыщик и предполагал. Труп Дерябизова сдали в морг во Владимире. Предварительно полицейский врач сделал вскрытие и составил протокол. Порванные наручники и атлетическое сложение покойного произвели на него впечатление.

Белецкий пошел к премьер-министру и показал ему разломанные «браслеты»:

– Вот какого богатыря Алексей Николаич одолел. Только ему такое под силу.

Штюрмер покрутил в пальцах обломки наручников, попробовал сломать сам – не вышло.

– Однако… А сколько жертв на совести этого… как его?

– Дерябизова? Трех девушек он снасильничал, убил, а потом разрезал на части и спрятал.

Штюрмера передернуло:

– Б-р-р… И зачем такому жить?

Он покосился на товарища министра:

– Что мы обязаны сделать по закону?

Белецкий ответил:

– Имеет место подозрение, что ваш подчиненный совершил должностное преступление. Прокурор уже возбудил в отношении его предварительное следствие. Вы как министр должны провести в ответ собственное служебное дознание.

– Ага. А что потом?

Степан Петрович терпеливо объяснил премьеру и одновременно министру внутренних дел:

– Если дознание подтвердит вину Лыкова, вы даете министру юстиции согласие на проведение против него следственных действий.

– А если не подтвердит?

– Тогда отказываете, и дело прекращается, не начавшись.

Штюрмер уточнил:

– Стало быть, я могу своей властью отмыть Лыкова перед юстицией?

– Точно так, Борис Владимирович.

Министром юстиции был Хвостов-старший, Александр Алексеевич, которому предшественник Штюрмера Хвостов-младший приходился племянником.

– Утрем дяде нос, – воскликнул хозяин кабинета. – Лыков молодец, надо давить лиц, подобных э-э…

– …Дерябизову.

– …Дерябизову, как вшей. Сообщите министру юстиции, что я не даю своего согласия на проведение против статского советника следственных действий. Поскольку проведенное мною служебное дознание не выявило в его действиях вины. Была попытка побега опасного преступника, обладавшего огромной физической силой. Чему подтверждение вот эти порванные наручники… Пусть Алексей Николаевич спокойно служит дальше. Более того, выпишите ему наградные в размере рублей ста – ста пятидесяти, за проявленную отвагу. Говорят, он не первого так на тот свет спровадил? У Лыкова свой собственный суд в голове? А, Степан Петрович?

Белецкий подтвердил:

– Не первого. Служба у Алексея Николаевича тяжелая: с самым отребьем бороться. Наиболее опытный человек не только в департаменте, а во всем министерстве. Я вот выше его по должности, тоже много чего повидал, но мне и не снилось то, что выпало ему. Четырнадцать ранений! А эти прокурорские – отстранить от должности. Как отстранить, почему? Из-за убийцы и маньяка? Война идет, дел по горло, а они отстранить… Кто тогда будет ловить злодеев?

Штюрмер хлопнул ладонью по столу:

– Лыкова в обиду не давать, ясно?

– Точно так, Борис Владимирович. Тут в отношении его бумага пришла – вызывают в Царскую Ставку для выполнения секретного поручения.

– В Ставку? И что ему там делать?

– Опять по делам контрразведки, – уверенно ответил Белецкий. – С начала войны Алексей Николаич больше на военных работает, чем на эмвэдэ.

– Ну пускай едет, подпишите ему командировочное предписание. А теперь поговорим о главном. Что там у нас с Распутиным? Когда я смогу с ним встретиться?

Так Лыков оказался в Ставке.