Там, где государство усматривало угрозу, люди особого склада обнаруживали возможность. Карманы оказались непреодолимым соблазном для преступников – настолько, что с наступлением эпохи карманов определенной категории воров понадобились и новое имя, и набор новых, весьма специфических, навыков. Со времен Средневековья воров, лишающих жертву ценностей, находящихся при ней, стали называть карманниками, или щипачами. На картине Питера Брейгеля «Мизантроп» 1568 года (71) щипач, подкравшийся к путнику на пастбище, без особых ухищрений срезает кошелек со шнурка, на котором тот висит (рис. 20). Впрочем, большинство карманников предпочитали орудовать в людных местах, где можно было легко скрыться посреди общего шума и гама. Для доступа к одежде им приходилось подбираться значительно ближе к жертве, что было сопряжено и со значительно большим риском. С учетом столь принципиального изменения теперь отношения вора и жертвы стали намного более тесными – в преступном мире первых щипачей называли жаргонным словечком «проныра», или «ныряла». Наивный повествователь от первого лица в аллегории Джона Дантона «Воззвание к совести» (1685), беседующий с одним из «нырял» среди прочих персонажей преступного сообщества, воспринимает это наименование буквально. Он спрашивает вора, положено ли тому по работе «погружаться в воду». («Скажи прямо!» – умоляет он.) На что «ныряла» нехотя отвечает, что работа его в том, чтобы, «неприметно занырнув в ваше хранилище, поднять оттуда ценный груз». Вместо того чтобы срезáть кошелек со шнурка, «ныряла» погружался в личное пространство жертвы (72).

Рис. 20. Питер Брейгель. «Мизантроп» (1568). Мизантроп в плаще с низко надвинутым капюшоном отгородился от всего, что вокруг, и не замечает карманника. Собственно, именно это Брейгель и подчеркивает: мизантроп сам виноват в том, что, погрузившись в собственные думы, не видит вора в чистом поле

Согласно памфлетам Роберта Грина[12] о разных грабителях (1591), «ныряла» котировался много выше вора, специализировавшегося на срезании кошельков. Он был в некотором роде снобом, «специалистом высшего уровня», который даже отказывался носить при себе обычный для тех времен нож, дабы его по ошибке не «обесчестили», приняв за обычного «срезателя кошельков». Как отмечает Грин, «проворным на руку» ныряле и «срезателю» приходилось развивать методы и навыки, достойные хирургических операций (73).

Проститутки, как считалось, тоже обладали особыми навыками карманников, и у них было идеальное оправдание для более тесного сближения с жертвой. «Странствующая блудница», от чьего лица ведется повествование в скабрезном памфлете Пьетро Аретино «Странные вести с Варфоломеевой ярмарки» (1661), «ныряет» в карманы увлеченных ею клиентов, и в них становится «чисто, как в только что подметенной комнате»[13]. Автор уподобляет успешные «нырки» проститутки освоению личного пространства клиента (74). Проникновение в чужие карманы и правда было вторжением в интимную область.