Сим Суён приходила сюда, в допросную прокуратуры Восточного округа, на протяжении каких-то двух недель, но за это время настолько привыкла к маршруту от парковки до кабинета, что могла бы пройти его с закрытыми глазами.

После того как сеансы с Сокхи подошли к концу, Суён отложила все запланированные приемы на неделю-другую. Работа оказалась куда тяжелее, чем она ожидала. Каждый день приходилось выкладываться на полную: анализировать каждую эмоцию, каждую реакцию, пока это не вошло в привычку – настолько, что Суён невольно начала присматриваться ко всем вокруг. Тогда она поняла, что ей нужен перерыв.

Как только Суён приняла это решение, в голове словно выключился рубильник – внимание рассеялось, отключилось. Первый признак выгорания. Проводить сессии ежедневно на протяжении шестнадцати дней вместо стандартного одного раза в неделю – самоубийственная нагрузка. Неудивительно, что ее накрыло. Не стоило так надрываться. Да и вообще, в последнее время Суён делала многое из того, чего не стоило бы. Несмотря на это, три дня назад она вернулась сюда – из-за Хан Чинхо, бывшего судмедэксперта, с которым участвовала в записи передачи.

В тот день съемки прошли без участия Суён: ее скрутил приступ гастрита – вероятно, накопленный стресс дал о себе знать. Она попала в отделение неотложной помощи, где ей поставили капельницу, а потом отпустили. Суён уже выходила из отделения, когда ей позвонил Хан Чинхо. Он сказал, что съемки закончились, и предложил встретиться. У Суён тоже были к нему вопросы, так что она согласилась. Они договорились увидеться в кафе недалеко от ее дома, однако потом Чинхо сообщил, что тема слишком серьезная, чтобы обсуждать ее в общественном месте. С учетом того, что его лицо уже мелькало на телевидении, а ее – в связи с делом Сокхи – разошлось по соцсетям, Суён согласилась. К тому же тема, которую она хотела обсудить, – связь между телешоу и реальными делами – была довольно щекотливой.

Они встретились в машине, и Суён услышала от Чинхо то, что ожидала меньше всего.

Он заговорил о Сокхи. А точнее, заявил, что семнадцать головоломок, которые она давала Суён во время сеансов психоанализа, содержат зашифрованные сообщения – инструкции, адресованные кому-то снаружи.

Для Суён, которая ожидала услышать о съемках, слова Хан Чинхо стали полной неожиданностью. Она потребовала объяснений: откуда он узнал об этом, почему рассказал ей, а не сообщил куда следует, и что за инструкции передавались кому-то снаружи.

Но Хан Чинхо уклонился от большинства вопросов, сказав, что пока не может ничего сказать. А потом ответил на чей-то звонок и просто исчез.

Суён металась между желанием заявить на него и соблазном сделать вид, что ничего не слышала.

А сегодня утром Суён получила письмо из прокуратуры, в котором напоминали о переносе даты слушания – ее вызвали в суд в качестве свидетеля обвинения. Письмо сопровождалось схемой проезда к зданию суда и настоятельной рекомендацией не опаздывать. Суён знала дату заседания, но напрочь о нем забыла, пока письмо не вернуло ее в реальность.

Суд уже завтра. Оставалось только одно – идти в прокуратуру и разобраться во всем самой.

Но следователь отказался пускать Суён к обвиняемой, напомнив, что сеансы психоанализа уже закончились.

– Я сразу сказала, что не могу проводить сеанс в допросной, где нас будут подслушивать! Но мне не оставили выбора. В итоге у нас с подзащитной не было ни одного нормального сеанса. Ее направили ко мне как пациента с суицидальными наклонностями. Вот не встречусь я сегодня с Ём Сокхи, а завтра она совершит самоубийство. Кто возьмет на себя ответственность?

Слово «ответственность» заставило следователя замешкаться.

– Ладно. Один час, – нехотя согласился он.

Он убедился, что камера наблюдения и записывающее устройство отключены. А чтобы никто не смог их снова активировать, Суён забрала у него ключ.

Впервые Суён вошла в комнату для допросов, не беспокоясь ни о зеркале, за которым могли скрываться наблюдатели, ни о включенном микрофоне.

Холодный воздух заставил ее вздрогнуть. Похоже, кондиционер работал на полную мощность. Волосы на макушке Сокхи слегка колыхались – холодный воздух дул прямо на нее. Подойдя ближе, Суён подняла ладонь над ее головой, проверяя направление потока, и тихо вздохнула.

– Почему вы ничего не сказали? Вам же холодно.

Сокхи посмотрела на нее так, будто не сразу поняла, о чем речь.

Суён осторожно взяла ее за руку, помогла встать и передвинула стул туда, где поток воздуха не достанет. Сокхи снова села, и на лице у нее было то же выражение, что и при их первой встрече – смесь настороженности и любопытства.

– Помните, что я сказала при нашей первой встрече? Что не могу проводить сеансы в таких условиях?

* * *

В день первого сеанса Суён получила сообщение с указанием явиться в прокуратуру Восточного округа, что само по себе было странно – обычно сеансы психоанализа проходят в следственном изоляторе, а не в здании прокуратуры. Дальше стало еще интереснее. Вместо помещения для встреч Суён провели к комнате для допросов. Она попросила предоставить помещение для встреч адвоката с клиентом, но дежурный офицер отказал – мол, у помещений разное назначение.

Вопиющее нарушение. Разобравшись, Суён выяснила, что Сокхи отказалась от адвоката. Что ж, это объясняло, почему все происходило с таким пренебрежением к процедурам. Адвокат был единственным, кто мог бы воспрепятствовать тому, чтобы консультации проводились в таких неподходящих условиях.

Суён остановилась перед дверью допросной. У нее было два варианта: встретиться с женщиной, которая ждет внутри, и провести сеанс или же настоять на недопустимости подобной ситуации и отказаться.

Она вошла. Не для того, чтобы начать сеанс, а чтобы сказать, что если Сокхи не будет защищать свои права, то за нее этого никто не сделает. Посоветовала обратиться к адвокату, чтобы добиться более подходящих условий для проведения консультаций.

Но Сокхи ответила на это предложение странной улыбкой – смесью любопытства и нежелания. Что останавливает ее, если речь идет о ее же благе?

Но не успела Суён задать этот вопрос, как Сокхи заговорила. Это были ее первые слова после недели молчания на допросах.

– Вы кажетесь хорошим человеком, профессор. Хотите сыграть со мной в игру?

– Одна загадка – одно признание. Скажите, который сейчас час?

– Четыре пополудни.

– Давайте встречаться в это время каждый день. Если завтра к четырем вы отгадаете мою загадку, то я сделаю одно признание. Прокурор предъявил мне обвинение в семнадцати убийствах. Значит, у вас есть семнадцать дней, чтобы услышать мои признания. По одному в день.

– А если не отгадаю?

– Тогда одна из этих семнадцати историй так и останется нерассказанной. Никто никогда не узнает ее. Если примете правила игры, я буду делать все, что вы скажете. Хотите провести сеанс психоанализа? Будет вам сеанс психоанализа. Что угодно. Почему я вообще это предлагаю? Вы же психоаналитик. Пришли, чтобы выслушать меня. Но просто взять и все рассказать – слишком скучно.

Прежде Суён видела в Сокхи подозреваемую, подвергшуюся жесткому обращению со стороны полиции. Женщину, которая дважды пыталась покончить с собой в изоляторе и упрямо хранила молчание. Более того, Пак Тэхван лично настаивал, чтобы кто-то заставил ее заговорить. Суён не могла избавиться от мысли, что на нее могли давить и другими способами – например, используя сокамерников для слежки или подкупая надзирателей, чтобы выбить признание грубой силой. Когда Сокхи впервые предложила свою игру с вопросами, Суён на мгновение подумала, что она пытается передать ей некое зашифрованное послание.

Однако довольно быстро стало ясно – нет, дело не в этом.

Поначалу голос Сокхи был сухим и отстраненным, но постепенно в нем появилось странное удовольствие, даже ритм речи изменился. И тогда Суён нутром почувствовала: перед ней не невинная жертва. Человек, который удерживает правду о погибших, чтобы использовать в качестве разменной монеты, не может быть невиновен.

Замечание о том, что если ответ окажется неправильным, то обстоятельства смерти одной из семнадцати жертв останутся неизвестными, говорило об одном: Сокхи прекрасно понимает ужас своих преступлений. Она не бездушная психопатка, которой пугает желтая пресса. Она хорошо разбирается в людях – и, скорее всего, умело манипулировала ими всю жизнь.

Теперь Суён поняла, почему детектив так отчаянно искал психоаналитика, который бы ее разговорил. Поняла, почему офицер отказался выделить переговорную. Почему следственная группа во что бы то ни стало хочет услышать их разговор. Каждый, кто сталкивался с Сокхи, испытывал одинаковую тревогу – и понимал, что такого человека нельзя выпускать обратно в общество.

Суён чувствовала то же.

Перед тем как зайти в комнату для допросов, она получила от следователя материалы по делу. В документах были указаны возраст, пол, профессия, причины смерти и состояние тел уже опознанных жертв. Для психоаналитика такие сведения явно выходят за рамки допустимого.

Суён поняла, что следователи воспринимают ее скорее как профайлера. Один даже вскользь обмолвился, что Суён выбрали именно потому, что она – профессор криминальной психологии, что отличало ее от других специалистов.

Она отказалась от предложенных материалов, опасаясь, что заранее полученная информация может исказить восприятие и заставит упустить важные детали. Однако следователь настоял и всучил ей папку. Суён открыла ее прямо перед Сокхи.

Четырнадцать мужчин. Три женщины. Семеро числились пропавшими без вести.

Семьи некоторых активно их разыскивали, расклеивали объявления, надеясь хоть на какую-то зацепку. Суён помнила, как буквально на днях видела интервью с одной из таких семей по новостям.

Сокхи смотрела на фотографии жертв. Они выглядели совершенно обычными: тренер по фитнесу, офисный работник, школьник, курьер, сотрудник Национального собрания… Их было сложно соотнести с останками, изображенными на других снимках.

На странице отчета с фотографиями тел значилось: «Ровные срезы на костях указывают на расчленение для удобства транспортировки». Суён подняла взгляд на Сокхи. Та сидела напротив, тоже изучая фотографии. Она развернула страницу со снимками жертв и придвинула к Сокхи.

– Ём Сокхи, вы превратили эти смерти в игру. Вы понимаете, как это выглядит?

В равнодушных глазах Сокхи мелькнула тень эмоции. Она накрыла ладонью одно из лиц на фото. Губы ее растянулись в улыбке, но побелевшие костяшки пальцев выдавали напряжение.

– Профессор, в этой игре на кону моя жизнь.

Согласно отчету, самое старое тело было захоронено по меньшей мере десять лет назад.

Сейчас Ём Сокхи двадцать восемь. Десять лет назад ей было всего восемнадцать.

Если заключение Национальной судебно-медицинской службы было верным, то Сокхи начала убивать еще до совершеннолетия – и ни разу не попалась. В отчете говорилось, что на найденных останках не было ни единой улики, способной указать на конкретного подозреваемого.

Семнадцать идеальных убийств. Разве такое вообще возможно?

Суён задумалась. Принять или отвергнуть ее предложение? В конце концов, расследование – не ее дело. Она не детектив, а психоаналитик, и ее задача – добиться того, чтобы Сокхи заговорила.

– Если я приму ваше предложение, то вы действительно выполните все, о чем я попрошу?

Психоаналитик не должен играть в игры, которые навязывает ему пациент. Его работа – выяснить, откуда эти игры берутся, разобраться в стоящих за ними эмоциях и мотивах. Но вместо того, чтобы строго придерживаться профессиональной роли, Суён решила принять условия Сокхи. Сейчас инициатива у нее в руках. Лучший выход – воспользоваться ситуацией таким образом, чтобы создать наиболее выгодные условия для разговора.

– Тогда помимо загадок и признаний у нас будут настоящие сеансы. Разве не этого вы хотели – чтобы вас кто-то выслушал?

Сокхи долго смотрела на Суён. Взгляд ее был не задумчивым – скорее испытующим. Через несколько минут она медленно кивнула и, посмотрев в сторону двустороннего зеркала, сказала:

– Можно мне ручку и бумагу? Нужно записать задачу.

В одной счастливой вилле 4×5 живут пятеро соседей.

Если на цветочной клумбе второго этажа, где распустился девятый красный цветок, находится правая рука соседки, то чья левая рука окажется на песчаной отмели шестого этажа, когда распустится десятый синий цветок?

После того как Суён принесла следственной группе первую загадку, они даже подключили отдел по расследованию интеллектуальных преступлений, чтобы ее расшифровать. Предложение Сокхи само по себе было неожиданным, но загадка оказалась еще более странной. В ней не было ни математических расчетов, ни логики, ни шифров – она казалась бессмысленным ребусом без каких-либо закономерностей.

На следующий день, в четыре часа пополудни, Суён пришла к Сокхи с пустыми руками. Она так и не смогла найти ответ.

Сокхи с разочарованным видом заметила:

– Похоже, вам в общем-то все равно. На вашем месте я бы сделала все, чтобы найти ответ.

На второй день было созвано срочное совещание. Суён тоже пригласили – формально потому, что именно она приняла и выполняла условия, предложенные Сокхи.

Совещание затянулось, но ни к чему не привело. Главный прокурор раздраженно спрашивал, зачем вообще подыгрывать преступнице, и категорически отказался разгадывать «головоломку», заявив, что у следствия нет времени на игры серийного убийцы. Но информация уже просочилась в прессу. Теперь, когда об этом писали в новостях, всех интересовало одно: что будет с репутацией прокуратуры и полиции, если они не смогут выяснить и истинную подоплеку происходящего?

Тогда Суён импульсивно предложила: раз уж статья вышла, и публика знает о загадке, почему бы не привлечь ее?

Она тут же столкнулась с потоком возражений, но, сославшись на следующую встречу, покинула совещание. Спустя два часа ей пришло сообщение от одного из детективов следственной группы: они решили последовать ее совету и объявили публичный сбор ответов. Реакция общественности оказалась неожиданно бурной. Почтовый ящик для сообщений буквально разрывался от количества писем.

Обрабатывать такой поток информации в одиночку было невозможно, и один из детективов помогал Суён сортировать ответы. Однако даже вдвоем они не понимали, какие критерии использовать для выбора правильного ответа.

Держа ворох распечатанных листов, детектив в отчаянии развел руками:

– Профессор, да тут невозможно выбрать что-то одно.

– Нам и не нужно выбирать одно. Давайте возьмем все ответы, которые выглядят хоть сколько-нибудь логичными.

Ровно в четыре часа дня Суён вошла в комнату для допросов и молча разложила перед Сокхи распечатанные ответы. Когда листы ровными рядами заполнили весь стол, Сокхи перевела взгляд на Суён.

– Искать иголку в пустыне сложно, но я не думала, что кто-то начнет перекапывать песок, – произнесла она то ли восхищенно, то ли насмешливо.

Суён никак не отреагировала и села напротив.

Наступил черед Сокхи. Она поднялась и начала медленно просматривать ответы, двигаясь слева направо, сверху вниз. Добравшись до пятого ответа в третьем ряду, она вдруг замерла, ее лицо, до этого безразличное, дрогнуло – на мгновение в глазах мелькнуло удивление.

Суён незаметно скосила взгляд на тот ответ, который привлек внимание Сокхи. Но та уже смотрела дальше. Через некоторое время она протянула руку к одной из распечаток – не той, что привлекла ее внимание. Она протянула лист Суён и спросила:

– С чего начнем? С показаний или с сеанса?

По договоренности сначала должна была состояться консультация, а потом – обещанное признание. Суён достала подготовленные толстые бланки с заданиями, OMR-карты и три анкеты. Она собиралась провести тест MMPI–II (многофакторный тест личности, позволяющий объективно оценить уровень тревожности, депрессии, антисоциальных и параноидальных черт) и тест на завершение предложений, который дает представление о самооценке, отношении к семье и обществу. Прокурор также запросил психологическое заключение для представления в суд, но Суён прежде всего хотела лучше понять состояние Сокхи.

Сокхи без сопротивления включилась в процесс тестирования. Она быстро и сосредоточенно заполнила анкету MMPI–II, как усердная студентка на экзамене. Но при выполнении теста на завершение предложений о семье она задержалась. Особенно над пунктом, касающимся матери. Она оставила его на потом, сперва заполнив другие, и долго смотрела на пустую строчку, прежде чем наконец вписать ответ.

Но Суён не торопилась делать выводы. Она знала, что некоторые люди умеют мастерски контролировать свою манеру поведения даже во время психологических тестов.

На протяжении следующих пятнадцати дней Суён полностью посвятила себя Ён Сокхи – подозреваемой в серии жестоких убийств.

Она почти не занималась домашними делами, у нее не было времени даже поговорить с дочерью. Суён отложила всю свою обычную жизнь на «потом», которое наступит через эти пятнадцать дней. Ёнчжи справлялась сама – готовила себе еду, ходила в школу и на дополнительные занятия.

Суён внимательно следила за отправителем ответа, который привлек внимание Сокхи, но так и не был выбран. Этот человек стабильно присылал решения с одного и того же адреса. Сокхи задерживалась на его ответах дольше остальных, но никогда их не выбирала.

Суён осторожно упомянула об этом детективу, который помогал ей сортировать письма, предположив, что отправитель может быть знаком с Сокхи. Следственная группа немедленно попыталась связаться с ним. Ответ пришел после пятого письма: отправитель заявил, что решил попробовать разгадать загадку забавы ради, и отказался встречаться с полицией.

– Одних подозрений недостаточно, чтобы выбить ордер, – покачал головой детектив.

Через несколько дней он сообщил Суён, что отследить отправителя не удалось. Письма отправлялись со взломанного почтового аккаунта, а настоящий владелец не знал о взломе. То, что кто-то взломал чужую почту, чтобы скрыть свою личность, выглядело подозрительно. Следственная группа попыталась копнуть глубже, но не смогла узнать ничего нового.

Больше письма с того адреса не приходили. И больше не появлялось ответов, которые вызвали бы у Сокхи хоть какую-то реакцию.

Суён подумывала было спросить об этом, но боялась, что тогда сеанс превратится в допрос, и потому воздержалась. Тем временем Сокхи исправно заполняла протоколы допросов, детально описывая то, как совершала убийства. Большинство жертв были мужчинами, и, чтобы компенсировать разницу в физической силе, Сокхи использовала различные инструменты – например, электрошокер, альпинистский блок и стальной трос.

Опираясь на ее показания, следственная группа искала вещественные доказательства. Большую их часть Сокхи успела уничтожить, но несколько ключевых улик найти удалось: записи с камер наблюдения недалеко от одного из мест преступлений, окровавленное орудие убийства и инструменты, использованные для избавления от тел.

Пока обвинение укрепляло свою позицию, Суён продолжала проводить сеансы психоанализа, каждый из которых длился ровно пятьдесят минут – стандартная продолжительность таких сеансов. Суён пыталась вывести Сокхи на разговор о повседневной жизни, семье, друзьях, романтических отношениях и детстве… но та искусно уходила от ответов, искажала факты и путала правду с ложью, заставляя сомневаться в достоверности ее рассказала. Суён приходилось проверять каждое сказанное слово, сопоставляя его с материалами, которые удалось собрать следственной группе, чтобы понять, где правда, а где – вымысел.

Сокхи прямо заявила, что не собирается избегать ни смертной казни, ни пожизненного заключения. По результатам MMPI–II ее индекс депрессии был таким же высоким, как у пациентов с тяжелой клинической депрессией. Казалось, она смирилась со своей судьбой.

Но Суён не давал покоя один вопрос: почему Сокхи вдруг решила дать показания? Путь к почти неизбежному обвинительному приговору для нее начался только после того, как она заговорила. Прежде у нее был шанс выкрутиться. Она это знала, потому и молчала. Но почему вдруг решила заговорить? И почему именно после встречи с Суён?

Суён тревожило то, что ее появление совпало с резкой переменой в поведении Сокхи. Должна быть причина. Но какая?

За неделю работы она выяснила, что у Сокхи не было ни семьи, ни друзей, ни возлюбленного. Согласно документам, она была единственным ребенком, а ее родители умерли десять лет назад.

Сокхи жила в однокомнатной квартире в районе университетского кампуса, где ее окружали студенты, не обращавшие внимания на соседей. Хозяин квартиры, с которым Сокхи заключила договор аренды через агентство, утверждал, что даже не встречался с ней лично.

Она существовала как призрак. И при этом годами убивала людей.

После шестого признания главный следователь отметил, что Сокхи следовала определенному паттерну – два-три убийства в год, в основном зимой, иногда осенью. Весной и летом она не убивала – возможно, из-за того, что в это время тела быстро разлагаются.

Суён знала, что человек, зависимый от убийств, не стал бы так долго сдерживаться из-за подобных «технических» деталей. Сокхи убивала методично, почти как по расписанию, как будто это была работа.

Вспомнив слова Тэхвана, Суён задумалась: возможно, Сокхи убивала по заказу? После изучения ее финансового состояния это предложение казалось довольно логичным. Запросы в Трудовую инспекцию и Налоговую службу показали, что у Сокхи не было официальных источников дохода. При этом она меняла жилье каждые шесть месяцев и исправно платила аренду.

Когда Суён напрямую спросила, на что она жила, Сокхи ответила коротко:

– Фриланс. Я выполняла разные поручения, которые людям не хотелось делать самим.

Хотелось спросить, входили ли в эти «поручения» убийства, но Суён сдержалась. Психоаналитики не должны задавать такие вопросы. Допросы – забота следователей. На протяжении встреч с Сокхи ей постоянно приходилось напоминать себе, что она – психоаналитик, а не профайлер. Однако держаться в рамках этой роли было непросто.

На седьмой день, когда обсуждался вопрос о том, чтобы раскрыть личность Сокхи общественности, та неожиданно призналась, что имя и регистрационный номер, которыми она пользовалась, принадлежали женщине, которую она убила в двадцать лет. Сокхи уже рассказывала об этой жертве в одном из своих признаний.

На вопрос о ее настоящем имени она не ответила. Проверка отпечатков пальцев тоже ничего не дала – следственная группа зашла в тупик. Один из детективов предположил, что личность Сокхи была аннулирована еще до того, как ее отпечатки успели внести в базу данных.

Тем временем СМИ и общественность требовали раскрытия имени и лица преступницы, но… имени, которое можно было бы раскрыть, просто не существовало. Суён не входила в следственную группу, однако давление ощущала и она. Никто так и не смог установить личность Сокхи, и раскрытие так и не состоялось. Власти не могли позволить, чтобы имя жертвы стало известно как имя убийцы. Родители убитой женщины, чьей личностью пользовалась Сокхи, уже скончались, но у нее оставались родственники, которые наверняка подняли бы шум, узнав правду.

В своих показаниях Сокхи ни разу не написала, по какому принципу выбирала жертв и почему убивала именно их. До того как удалось найти вещественные доказательства, следствие пыталось разобраться в ее мотивах, но, как только появились улики, которые перевешивали любое признание, к причинам потеряли интерес.

«При расследовании семнадцати убийств наибольшее значение имеет эффективность», – заявил прокурор.

Почему Сокхи жила так, словно ее не существовало?

Пятнадцати дней оказалось слишком мало, чтобы заглянуть в душу человека, который прожил жизнь, не оставляя следов. К тому времени, как «игра» подошла к концу, большинство вопросов Суён так и остались без ответов. Она была уверена, что сможет обнаружить что-то важное во время сеансов, но ошиблась. Несмотря на все усилия, в итоге осталась лишь гнетущая пустота.

В отличие от нее, главный следователь был вполне доволен. Конечно, он тоже задумывался о том, зачем Сокхи затеяла эту «игру», но философски считал: некоторые тайны лучше оставить неразгаданными – хотя бы ради собственного спокойствия. К тому же у них были все доказательства, необходимые для суда.

Возможно, он был прав.

После двух недель изнурительной гонки Суён решила, что пора взять перерыв. С тех пор прошло семь дней.

– Разве в таком месте, где за каждым углом есть глаза и уши, можно говорить спокойно и откровенно? Вот почему, когда вы впервые предложили загадать мне загадку, я подумала: а вдруг это сигнал о помощи?

На бесстрастном лице Сокхи появилась широкая усмешка. Суён уже знала – так Сокхи улыбается тогда, когда что-то скрывает.

– У вас богатое воображение.

– Думаете, это просто мое воображение?

– А что еще? Удалось ли вам разгадать, что же означает мой «сигнал»?

– Кому-то удалось. Вы знали, да? Что ответ найду не я.

Сокхи промолчала.

– Этот человек попросил остановить вас, Сокхи.

Сокхи медленно отвела взгляд и уставилась в пустоту. Казалось, она о чем-то задумалась. Суён наблюдала за малейшими изменениями в выражении ее лица. Едва заметное подергивание уголков губ, чуть нахмуренные брови… Но прежде чем она успела разобрать эмоции до конца, все исчезло.

Сокхи посмотрела прямо на нее и спросила:

– Это не кажется вам странным? Почему он не остановил меня сам, а попросил об этом вас?

В тот день, когда Хан Чинхо пришел на встречу, они с Суён остались сидеть в машине. Он передал ей лист бумаги с распечатанным черновиком письма. Человеком, который взломал чужую почту и отправил полиции разгадку, оказался именно он, Хан Чинхо. Но почему? Если он что-то знал, то почему не сообщил полиции?

Перед тем как выйти из машины, он бросил всего одну фразу:

– Остановите ее.

Хан Чинхо не дал никаких объяснений. Просто свалил на нее такую ответственность и исчез. Суён злилась, но проигнорировать услышанное не могла. Почему он не остановил Сокхи сам? Почему втянул в ее?

Сокхи ответила так, будто ответ напрашивался сам собой:

– Потому что… если кто-то узнает, что мы знакомы, то ему грозит опасность.

Суён вспомнила полный сожаления взгляд Чинхо. Он действительно хотел, чтобы Сокхи остановили. Слова об опасности заставили Суён подумать о Пак Тэхване. Том самом человеке, который просил ее разговорить Сокхи.

Суён проследила за взглядом Сокхи – тот скользнул в сторону двустороннего зеркала.

– Сегодня за стеклом никого нет. Никто нас не слышит. Поэтому скажите: что вы собираетесь сделать? Почему вас нужно остановить?

После долгой паузы Сокхи наконец заговорила:

– Если нас действительно никто не слышит… Тогда я и правда могу вам это сказать, профессор.

В следующее мгновение Сокхи вскинула руку, схватила Суён за затылок и, не давая опомниться, дернула на себя. Казалось, она собирается впечатать ее лбом в стол, но остановилась в самый последний миг – буквально в миллиметре от твердой поверхности. Горячее дыхание опалило ухо, Суён почувствовала, как по спине пробежал холодок, и невольно дернулась, пытаясь вырваться.

Сокхи прошептала почти неслышно:

– Вы правы. Были те, кто разгадал мой сигнал… потому что я заранее объяснила, как это сделать. И один из этих людей находится рядом с вами, профессор.

Рядом?

Суён застыла. По телу пробежал озноб, дурное предчувствие стянуло грудь тугим узлом.

Сокхи продолжила тем же тягучим, почти ласковым тоном:

– Профессор Сим Суён… Два года назад вы приехали в Корею после смерти матери, чтобы уладить ее дела. Все это время вы воспитывали дочь в одиночку, без мужа… Вы настолько заняты, что даже не знаете, с кем она встречается и чем занимается.

Суён не понимала, о чем она говорит. Или не хотела понимать. Но тело осознало услышанное быстрее, чем разум. Сердце забилось так сильно, что, казалось, вот-вот разорвется. Суён попыталась посмотреть на Сокхи. Глаза покраснели от прилива крови.

«Вы настолько заняты, что даже не знаете, с кем она встречается и чем занимается».

Эти слова гулко отдавались в голове в такт стремительно учащающемуся сердцебиению.

Сокхи нанесла завершающий удар:

– Знаете ли вы, где Ёнчжи сейчас?

Как только хватка на затылке ослабла, Суён с силой отпрянула назад, словно ее отбросило пружиной. В голове осталась только одна мысль – Ёнчжи. Дрожащими руками она открыла сумочку и вытащила телефон. Пальцы не слушались. Она ощущала взгляд Сокхи, и от этого по телу пробежала мелкая дрожь. Не выдержав, Суён рванула к двери и распахнула ее. Дежуривший у стены полицейский шагнул вперед, но она молча сунула ему ключ от комнаты наблюдения и, не теряя ни секунды, бросилась прочь.

В трубке раздавались бесконечные гудки.

«Были те, кто разгадал мой сигнал… потому что я заранее объяснила, как это сделать».

Неужели речь шла о Ёнчжи?

Бред. Ёнчжи всего лишь школьница. Ее жизнь состоит из учебы и дополнительных занятий. Никаких загадок, никаких тайн. Как она вообще может быть замешана?

В голове шумело, будто кто-то ударил по затылку. Мысли путались.

Сокхи… могла ли она каким-то образом выйти на Ёнчжи? Нет. Это бред какой-то. Зачем ей шестнадцатилетняя девочка?

Но Сокхи знает ее имя.

Если знает имя, значит, могла добраться до Ёнчжи. Но зачем?

Суён глубоко вдохнула, пытаясь справиться с нахлынувшей паникой.

Сейчас главное – найти Ёнчжи.