Волчица первая услышала звуки человеческих голосов и повизгивание ездовых собак, и она же первая отпрянула от человека, загнанного в круг угасающего огня. Неохотно расставаясь с уже затравленной добычей, стая помедлила несколько минут, прислушиваясь, а потом кинулась по следу волчицы.
Во главе стаи бежал крупный серый волк, один из ее вожаков. Он-то и направил стаю по пятам волчицы, предостерегающе огрызаясь на более молодых членов стаи и отгоняя их ударами клыков, когда те отваживались забегать вперед. И это он прибавил ходу, завидев впереди волчицу, медленной рысцой бежавшую по снегу.
Волчица побежала рядом с ним, как будто место это было предназначено для нее, и уже больше не удалялась от стаи. Вожак не рычал и не скалил зубов на волчицу, когда случайный прыжок выносил ее вперед. Напротив, он, повидимому, был очень расположен к ней, — с ее точки зрения даже слишком расположен, потому что старался все время бежать рядом, и когда он подбегал слишком близко, то сама волчица рычала и скалила зубы. Иногда она не останавливалась даже и перед тем, чтобы куснуть его за плечо. В таких случаях вожак вовсе не выказывал злобы, а только отскакивал в сторону и делал несколько неуклюжих скачков вперед, всем своим видом и поведением напоминая сконфуженного деревенского парня. Это было единственным, что мешало ему управлять стаей. Но волчицу одолевали другие неприятности. Справа от нее бежал тощий матерый волк, серая шкура которого носила следы многих битв. Он все время держался справа от волчицы. Объяснялось это тем, что у него был только один глаз, левый. Старый волк то и дело теснил ее, тыкаясь своей покрытой рубцами мордой то в бок волчице, то в плечо, то в шею. Она встречала его ухаживание лясканьем зубов, так же как и ухаживание самца; бежавшего слева, и когда оба они начинали приставать ж ней одновременно, волчице приходилось туго, — надо было рвануть зубами обоих, в то же время не отставать от стаи и смотреть себе под ноги. В такие минуты оба самца угрожающе рычали и скалили друг на друга зубы. В другое время они бы подрались, но сейчас даже любовь и соперничество уступали место более сильному чувству — чувству голода, терзавшего всю стаю.
После каждого отпора старый волк отскакивал от острозубой волчицы и сталкивался с молодым трехлетком, который бежал справа, со стороны его слепого глаза. Молодой волк был не меньше матерых и если принять во внимание слабость и истощенность остальных волков, выделялся из всей стаи своей силой и смелостью. И все-таки он бежал так, что голова его была вровень с плечом одноглавого волка. Как только он отваживался поровняться с ним (что случалось довольно редко), старик рычаньем и ударами клыков тотчас же осаживал его на прежнее место. Однако, иногда молодой отставал и украдкой втискивался между старым вожаком и волчицей. Этот маневр встречал двойной, даже тройной отпор. Как только волчица начинала недовольно рычать, старый вожак делал крутой поворот и набрасывался на трехлетка. Иногда заодно со стариком на него набрасывалась и волчица, а иногда к ним присоединялся и молодой вожак, бежавший слева.
В таких случаях, встретив три свирепые пасти, молодой волк останавливался, как вкопанный, оседал на задние лапы и, весь ощетинившись, скалил зубы. Замешательство во главе стаи неизменно сопровождалось замешательством в задних ее рядах. Волки, бежавшие позади, натыкались на молодого волка и выражали свое недовольство тем, что злобно кусали его за задние лапы и за бока. Его положение было опасно, так как недостаток пищи и злоба обычно сопутствуют друг другу. Но безграничная самоуверенность молодости толкала его на повторение этих попыток, хотя они не имели ни малейшего успеха и доставляли ему лишь одни неприятности.
Попадись волкам пища — любовь и борьба тотчас же завладели бы стаей, и она рассеялась бы. Но положение ее было отчаянное. Волки отощали от длительной голодовки и подвигались вперед гораздо медленнее обычного. В хвосте плелись самые слабые — молодняк и старые волки. Впереди шли самые сильные. Все они походили скорее на скелеты, чем на настоящих волков. И все-таки в движениях волков, за исключением самых слабых, не было заметно ни усталости, ни малейшего напряжения. Казалось, что в их мускулах, выступавших на теле, как веревки, таится неиссякаемый запас энергии. За каждым движением стального мускула следовало другое движение, за ним третье, четвертое, — и так без конца.
В этот день волки пробежали много миль. Они бежали всю ночь. Наступил следующий день, а они все еще бежали. Бежали по оледеневшему, мертвому пространству. Нигде ни малейших признаков жизни. Только они одни двигались в этой застывшей пустыне. Только в них была жизнь, и они рыскали в поисках других живых существ, чтобы растерзать их и продлить свою жизнь.
Волкам пришлось пересечь не один водораздел и обогнуть не один ручей в низинах, прежде чем поиски их увенчались успехом. Наконец, они встретили лося. Первой их добычей был крупный лось-самец. Тут была жизнь, было мясо, и его не защищали ни таинственный костер, ни головни, летающие по воздуху. Раздвоенные копыта и ветвистые рога были знакомы волкам, и они отбросили свое обычное терпение и осторожность. Битва была короткой и жаркой. Лося окружили со всех сторон. Ловкими ударами тяжелых копыт он распарывал волкам животы, проламывал черепа, ломал им кости громадными рогами. Лось подминал их под себя, катаясь по снегу, но он был обречен на гибель и в конце концов упал. Волчица с остервенением впилась ему в горло, а зубы остальных волков рвали животное на части — живьем, не дожидаясь, пока оно перестанет бороться.
Пищи было вдоволь. Лось весил свыше восьмисот фунтов — по двадцати фунтов на каждую глотку стаи. Если волки с поразительной выдержкой умели поститься, то быстрота, с которой они пожирали пищу, была не менее удивительна, и вскоре от великолепного, полного сил животного, столкнувшегося несколько часов назад со стаей, осталось лишь несколько разбросанных по снегу костей.
Теперь волки подолгу отдыхали и спали. На сытый желудок самцы помоложе начали ссориться и драться, и это продолжалось весь остаток дней, предшествовавших распаду стаи. Голод кончился. Волки дошли до богатых дичью мест, и хотя они все еще охотились стаей, но действовали уже с большей осторожностью, отрезая от небольших лосиных стад, попадавшихся им на пути, стельных самок или старых больных лосей.
И вот наступил день, когда в этой стране изобилия волчья стая разбилась на две. Волчица, молодой вожак, бежавший слева от нее, и одноглазый, бежавший оправа, повели свою половину стаи на восток, по направлению к реке Макензи, через местность, где было много озер. Оставшаяся с ними половина стаи уменьшалась с каждым днем. Волки разбились на пары — самец с самкой. Иногда острые зубы соперника отгоняли прочь какого-нибудь одинокого волка. И, наконец, они остались вчетвером: волчица, молодой вожак, одноглазый и дерзкий трехлеток.
Волчица к этому времени просто освирепела. Следы ее зубов имелись у всех троих ухаживателей. Но волки ни разу не ответили ей тем же, ни разу не попробовали защищаться. Они только подставляли плечи под ее самые свирепые укусы и, повиливая хвостами, семенили вокруг волчицы, стараясь умиротворить ее гнев. Но если по отношению к самке волки казались воплощенной кротостью, то по отношению друг к другу они были воплощенная злоба. Свирепость трехлетка перешла все границы. Он подлетел к старому волку со стороны его слепого глаза и на клочки разорвал ему ухо. Но седой старик, видевший только одним глазом, призвал на помощь против молодости и силы всю свою долголетнюю мудрость и весь свой опыт. Его кривой глаз и исполосованная рубцами морда достаточно красноречиво говорили о том, каково рода был этот опыт. Слишком много битв пришлось ему пережить на своем веку, чтобы хоть на одну минуту задуматься над тем, что ему следует сделать.
Битва началась честно, но нечестно кончилась. Трудно было заранее судить об ее исходе, но к старшему волку присоединился третий, и старый и молодой вожаки вместе набросились на дерзкого трехлетка, решив разделаться с ним. Безжалостные клыки бывших товарищей вонзались в него со всех сторон. Позабыты были те дни, когда волки вместе охотились, добыча, которую они вместе убивали, голод, одинаково терзавший их всех. Все это было делом прошлого. Сейчас перед ними стояла любовь, еще более суровая и жестокая, чем голод.
Тем временем волчица — причина всех раздоров — уселась с довольным видом на снегу и принялась следить за битвой. Ей это даже нравилось. Пришел ее час, — а это случается редко, — когда шерсть встает дыбом, клык ударяется о клык, рвет, полосует податливое тело, — я все это только ради обладания ею.
И молодой волк, впервые в своей жизни столкнувшийся с любовью, поплатился ради нее жизнью. Оба соперника стояли над его телом. Они смотрели на волчицу, которая сидела на снегу и улыбалась им. Но старший вожак был очень мудр — мудр в делах любви не меньше, чем в битвах. Молодой вожак повернул голову, чтобы зализать рану на плече. Загривок его был обращен прямо к сопернику. Своим единственным глазом старший углядел, что ему представляется удобный случай. Кинувшись стрелой на молодого волка, он полоснул его клыками по шее, оставив на ней громадную глубокую рану и вспоров вену. Потом он отскочил назад.
Молодой вожак зарычал, но его страшное рычанье тотчас же перешло в судорожный кашель. Пораженный насмерть, истекая кровью, он кинулся на старшего вожака, но жизнь уже покидала его, ноги подкашивались, глаза застилал туман, удары и прыжки становились все слабее и слабее.
А волчица сидела в сторонке и улыбалась. Зрелище битвы вызывало в ней какое-то смутное чувство радости.
Когда молодой волк лежал на снегу, уже не двигаясь, Одноглазый гордой поступью направился к волчице. Торжество победителя смешивалось в нем с осторожностью. Он простодушно ожидал резкого приема и так же простодушно удивился, когда волчица не оскалила на него зубов. Впервые за все время его встретили так ласково. Она обнюхалась с ним и даже принялась прыгать и резвиться, совсем как щенок. И Одноглазый, забыв свой почтенный /возраст и умудренность опытом, тоже превратился в щенка, пожалуй, даже еще более глупого, чем волчица.
Забыты были и побежденные соперники и повесть о любви, кровью написанная на снегу. Только раз напомнили они о себе, когда Одноглазый остановился на минуту, чтобы зализать раны. И тогда губы его злобно задрожали, шерсть на шее и на плечах поднялась дыбом, когти судорожно впились в снег, тело изогнулось, приготовившись к прыжку. Но в следующую же минуту все было забыто, и он бросился вслед за волчицей, игриво манившей его в лес.
А затем они побежали рядом, как добрые друзья, пришедшие, наконец, к взаимному соглашению. Дни шли, а они не расставались друг с другом, — вместе гнались за добычей, вместе убивали ее, вместе съедали. Но некоторое время спустя волчицей овладело беспокойство. Казалось, она что-то ищет и никак не может найти. Ее влекли к себе укромные местечки под упавшими деревьями, и она проводила целые часы, обнюхивая запорошенные снегом расселины в утесах и пещеры под нависшими берегами реки. Старого волка все это нисколько не интересовало, но он добродушно следовал за ней, а когда в некоторых местах поиски волчицы затягивались дольше обыкновенного, Одноглазый ложился на снег и ждал ее возвращения.
Не задерживаясь подолгу на одном месте, они пробежали всю страну и, дойдя до реки Макензи, отправились вдоль берега, время от времени сворачивая в поисках добычи на небольшие притоки, но неизменно возвращаясь к реке. Иногда гам попадались другие волки, бродившие обычно парами; но ни та, ни другая сторона не выказывала ни радости при встрече, ни дружелюбных чувств, ни желания снова собраться в стаю. Встречались им и одинокие волки. Это всегда бывали самцы, старавшиеся как-нибудь присоединиться к Одноглазому и его подруге. Но Одноглазый не допускал этого, и стоило только волчице встать плечо к плечу с ним, ощетиниться и оскалить зубы, как навязчивые волки пятились, отступали и снова пускались в свой одинокий путь.
Как-то раз, когда они бежали лунной ночью по затихшему лесу, Одноглазый вдруг остановился. Он задрал кверху морду, выпрямил хвост и, раздув ноздри, стал нюхать воздух. Потом поднял переднюю лапу, как собака на стойке. Он был встревожен и продолжал внюхиваться, стараясь разгадать несущуюся по воздуху весть. Волчице достаточно было только раз потянуть носом, и она побежала дальше, подбодряя своего спутника. Встревоженный, он все же последовал за волчицей, но то и дело останавливался, чтобы вникнуть в предостережение, несущееся по ветру.
Осторожно ступая, волчица вышла из-за деревьев на большую поляну. Несколько минут она стояла там одна. Потом, весь насторожившись, каждым своим волоском излучая безграничное недоверие, к ней подполз Одноглазый. Они стали рядом, продолжая прислушиваться, всматриваться, нюхать воздух.
До их ушей донеслись звуки собачьей грызни и драки, гортанные крики мужчин, пронзительные голоса бранившихся женщин и даже тонкий жалобный плач ребенка. За исключением больших, обтянутых кожей палаток, трудно было рассмотреть что-нибудь, кроме пламени костров, которое поминутно заслоняло человеческие фигуры, и дыма, медленно поднимавшегося в спокойном воздухе. Но до ноздрей волков доносились тысячи запахов индейского поселка, говоривших о вещах, совершенно непонятных Одноглавому и знакомых волчице до мельчайших подробностей. Волчицу охватило странное беспокойство, и она продолжала принюхиваться все с большим и большим наслаждением. Но Одноглазый все еще сомневался. Он пустился было бежать и выдал этим свои опасения. Волчица повернулась, ткнула его мордой в шею, как бы успокаивая, потом снова стала смотреть на поселок. В глазах ее засветилась тоска, но это уже не была тоска, рожденная голодом. Она дрожала от охватившего ее желания спуститься туда, подойти ближе к кострам, вмешаться в собачью возню, увертываться и отскакивать от неосторожных шагов людей.
Одноглазый нетерпеливо топтался возле нее; прежнее беспокойство вернулось к волчице, она снова почувствовала непреодолимую потребность найти то, что она так долго искала. Она повернулась и, к большому облегчению Одноглазого, который бежал немного впереди нее, направилась в лес, под прикрытие деревьев. Бесшумно, как тени, скользя в освещенном луной лесу, они напали на след. Оба волка уткнулись носами в снег. Следы были совсем свежие. Одноглазый осторожно двигался вперед, а его подруга следовала за ним по пятам. Их широкие лапы с мягкими, как бархат, подушками, скользили по снегу. Вдруг Одноглазый увидел какой-то предмет, смутно белевший на белом снежном просторе. Скользящая поступь Одноглазого и прежде казалась быстрой, но ее нельзя было и сравнить с той быстротой, с которой он мчался теперь. Впереди него прыгало какое-то неясное белое пятно. Волки бежали по узкой прогалине, окаймленной по обеим сторонам зарослью молодых сосен. Сквозь деревья виднелся конец прогалины, выходившей на залитую луной поляну. Старый волк настигал мелькавшее перед ним белое пятнышко. Каждый его прыжок сокращал расстояние между ними. Вот оно уже совсем близко. Еще один прыжок — и зубы волка вопьются в него. Но прыжка этого так и не последовало. Белое пятно, оказавшееся кроликом, взвилось высоко в воздухе прямо над головой Одноглазого и стало подпрыгивать и раскачиваться там, наверху, не касаясь земли, как будто танцуя какой-то фантастический танец.
Испуганно фыркнув, Одноглазый отскочил назад и, припав на снег, грозно зарычал на этот страшный и непонятный предмет. Но волчица преспокойно обошла его, с минуту примеривалась к прыжку, а потом подскочила, чтобы схватить танцующего кролика. Она высоко взвилась в воздухе, но не допрыгнула до дичи и только ляскнула зубами. Волчица подскочила во второй и в третий раз. Одноглазый, медленно выпрямившись, наблюдал за волчицей. Наконец, ее промахи рассердили волка, он сам сделал могучий прыжок и, ухватив кролика зубами, опустился на землю вместе с ним. Но в ту же минуту раздался какой-то подозрительный треск, и Одноглавый с удивлением увидел склонившуюся молодую сосну, которая была готова вот-вот ударить его. Челюсти волка разжались, он метнулся от этой непонятной опасности назад, оскалив зубы, в горле его заклокотало рычанье, шерсть встала дыбом от ярости и страха. А стройное деревцо выпрямилось, и кролик снова заплясал высоко в воздухе. Волчица разозлилась. В наказание она впилась клыками в плечо Одноглазого, а он, испуганный этим неожиданным наскоком, с остервенением рванул волчицу за морду. Такой ответ в свою очередь оказался для волчицы неожиданностью, и она наскочила на Одноглазого, рыча от негодования. Одноглазый уже понял свою ошибку и попробовал умилостивить волчицу, но она продолжала кусать его; тогда, оставив все свои попытки к примирению, волк начал увертываться от ее укусов, пряча голову и подставляя под ее зубы то одно плечо, то другое.
Тем временем кролик продолжал свой танец в воздухе. Волчица уселась на снег, и одноглазый старик, боясь теперь своей подруги еще больше, чем таинственной сосны, снова сделал прыжок. Схватив кролика и опустившись с ним на землю, он не сводил своего единственного глаза с деревца. Как и прежде, оно согнулось до самой земли. Волк съежился, ожидая неминуемого удара, шерсть на нем встала дыбом, но зубы не выпускали добычи. Однако, удара не последовало. Деревцо так и осталось склоненным над ним. Стоило волку двинуться, как сосна тоже двигалась, и он ворчал на нее сквозь стиснутые челюсти; когда он стоял спокойно, деревцо тоже не шевелилось, и волк решил, что так безопаснее. Однако, теплая кровь кролика казалась ему очень вкусной. Из этого затруднительного положения его вывела волчица. Она отняла у него кролика и, пока сосна угрожающе раскачивалась и колыхалась над ней, Спокойно отгрызла ему голову. Сосна сейчас же выпрямилась и больше не беспокоила их, заняв подобающее ей вертикальное положение, в котором дереву положено расти самой природой. А волчица с Одноглавым поделили между собой добычу, непонятным образом пойманную для них сосной.
Много попадалось им таких следов дичи и прогалин, где кролики раскачивались высоко в воздухе, и волчья пара обследовала их все; волчица всегда была первой, а Одноглазый шел за ней следом, наблюдая и учась, как надо обкрадывать капканы, и знание это впоследствии сослужило ему хорошую службу.