Лип-Лип до такой степени отравлял жизнь Белому Клыку, что тот становился злее и свирепее, чем полагалось ему от природы. Свирепость была свойственна его характеру, но теперь она перешла всякие границы. Он был известен своей злобой даже людям. Каждый раз, когда в поселке слышался лай, собачья грызня и драка или женщины поднимали крик из-за украденного куска мяса, никто не сомневался, что причиной всего этого является Белый Клык. Люди не старались разобраться в причинах его поведения. Они видели только следствия, а в следствиях этих не было ничего хорошего. Белый Клык был пронырой, подстрекателем, вором и зачинщиком всех драк; рассвирепевшие индеанки обзывали Белого Клыка волком, бездельником, предрекали ему плохой конец, а он зорко следил за ними и каждую минуту готов был увернуться от удара палкой или камнем.
Белый Клык чувствовал себя отщепенцем среди обитателей лагеря. Все молодые собаки следовали примеру Лип-Липа. Между ними и Белым Клыком была какая-то разница. Может быть, собаки чуяли в нем другую породу и питали к нему инстинктивную вражду, которая всегда возникает между домашней собакой и волком. Как бы там ни было, но они присоединились к Лип-Липу. И, объявив войну, собаки имели достаточно поводов, чтобы не прекращать ее. Все они, до одной, познакомились с зубами волчонка, и, надо отдать справедливость Белому Клыку, он воздавал своим врагам сторицей. Многих собак он мог бы одолеть в драке один-на-один, но в этом ему было отказано. Начало каждой такой драки служило сигналом для всех молодых собак, — они сбегались со всего поселка и набрасывались на Белого Клыка.
Вражда с собачьей сворой научила его двум важным вещам: отбиваться сразу от всей стаи и, имея дело с одним противником, наносить ему возможно большее количество ран в кратчайший срок. Устоять на ногах среди осаждающих со всех сторон врагов значило сохранить себе жизнь, и Белый Клык постиг эту науку в совершенстве. Он умел держаться на ногах не хуже кошки. Даже взрослые собаки могли сколько угодно теснить его, — Белый Клык подавался в сторону, подскакивал, скользил, и все же ноги не изменяли ему и твердо стояли на земле.
Перед каждой дракой собаки обычно соблюдают известный ритуал — рычат, прохаживаются друг перед другом, шерсть у них встает дыбом. Но Белый Клык научился обходиться без этого. Всякая задержка грозила появлением всей собачьей стаи. Свое дело надо делать быстро, а затем удирать. И Белый Клык научился не показывать своих намерений. Он кидался на врага без всякого предупреждения и начинал кусать и рвать его, не давая даже приготовиться к драке. Таким образом он научился наносить противникам неожиданные и тяжелые раны. Кроме того, Белый Клык понял, как важно застать врага врасплох. Надо напасть на собаку неожиданно, распороть ей плечо зубами, изорвать в клочья ухо, прежде чем она успеет опомниться, — и тогда враг наполовину побежден.
Больше того: собаку, застигнутую врасплох, ничего не стоило сбить с ног; в эту минуту самое уязвимое место у нее на шее оказывалось незащищенным. Белый Клык знал это место. Знание это досталось ему по наследству от многих поколений волков. И, нападая, Белый Клык придерживался такой тактики: во-первых, подстерегал собаку, когда она была одна; во-вторых, налетал на нее неожиданно и сбивал с ног; и, в-третьих, впивался ей зубами в горло.
Белый Клык был еще молод, и его неокрепшие челюсти не могли наносить смертельные удары, но все же не один щенок бегал по поселку со следами его зубов на шее. И как-то раз, поймав одного из своих врагов на опушке леса, он ухитрился после нескольких неудачных попыток перекусить ему горло и выпустил из него дух вон. В этот вечер в лагере поднялась суматоха. Его проделку заметили, весть о ней дошла до хозяина издохшей собаки, женщины припомнили Белому Клыку все украденные им куски мяса, и около Серого Бобра собралась целая толпа народу. Но он решительно закрыл вход в вигвам, куда был посажен преступник, и отказался выдать его своим соплеменникам.
Белого Клыка возненавидели и люди и собаки. В этот период своей жизни он не знал ни минуты покоя. Каждая собака скалила на него зубы, каждый человек на него замахивался. Сородичи встречали его рычаньем, боги — проклятиями и камнями. Белый Клык жил напряженной жизнью, — всегда насторожившись, каждую минуту готовый напасть, отразить нападение или увернуться от неожиданного удара. Он действовал стремительно и хладнокровно — кидался на противника, сверкнув клыками, и тотчас же отскакивал назад с грозным рычаньем.
Что до рычанья, то рычать он умел пострашнее собак — и старых и молодых. Цель рычанья — предостеречь или испугать врага, и надо хорошо разбираться в том, когда и при каких обстоятельствах следует пускать в ход это средство. И Белый Клык знал это. В свое рычанье он вкладывал всю ярость и злобу, все, чем только мог устрашить врага. Вздрагивающие от непрерывных спазм ноздри, вставшая дыбом шерсть, язык, красной змейкой извивающийся между зубами, прижатые уши, горящие ненавистью глаза, подергивающиеся губы, оскаленные клыки — заставляли призадуматься многих его противников. Когда Белого Клыка застигали врасплох, ему было достаточно минутной паузы, чтобы обдумать план действий. Но часто пауза эта затягивалась, вела за собой полный отказ от драки, и рычанье Белого Клыка сплошь и рядом давало ему возможность отступить с почетом даже при стычках со взрослыми собаками.
Лишив Белого Клыка своего общества и объявив ему войну, молодые собаки тем самым поставили себя лицом к лицу с его злобой и совершенно исключительной ловкостью и силой. Дело обернулось таким образом, что, запретив Белому Клыку жить в стае, собаки и сами не могли отбиться от нее ни на одну минуту. Белый Клык не допускал этого. Молодые собаки каждую минуту ждали его нападения и не решались бегать поодиночке. Все они, за исключением Лип-Липа, были вынуждены держаться стаей, чтобы общими усилиями защищаться от грозного противника, приобретенного ими в лице Белого Клыка. Отправляясь в одиночестве на берег реки, щенок или шел на верную смерть, или оглашал весь лагерь пронзительным визгом, улепетывая от выскочившего из засады волчонка.
Но Белый Клык продолжал мстить собакам даже после того, как они запомнили раз и навсегда, что им надо держаться стаей. Он нападал на собак, заставая их поодиночке; они нападали на него всей сворой. Стояло собакам завидеть Белого Клыка, как они дружно кидались за ним в погоню, и волчонка спасали в таких случаях только быстрые ноги. Но горе тому псу, который, увлекшись преследованием, обгонял своих товарищей! Белый Клык научился на всем скаку поворачиваться к преследователю, несущемуся впереди стаи, и разрывал его на клочки, прежде чем подоспевали остальные собаки. Это случалось очень часто, потому что, возбужденные погоней за врагом, собаки забывали обо всем на свете, а Белый Клык всегда сохранял хладнокровие. То и дело оглядываясь назад, он готов был в любую минуту сделать на всем скаку крутой поворот и кинуться ига слишком рьяного преследователя, отделившегося от всей стаи.
В молодых собаках живет непреодолимая потребность игры, и враги Белого Клыка осуществляли эту потребность, превращая войну с ним в увлекательную забаву. Таким образом, охота за волчонком стала для них самой любимой игрой, — правда, игрой не шуточной и подчас смертельно опасной. А Белый Клык, с которым никто из собак не мог сравниться быстротой ног, в свою очередь не останавливался перед риском. В те дни, когда надежда на возвращение Кич еще не покидала Белого Клыка, он часто заманивал собачью стаю в соседний лес. По тявканью и вою Белый Клык определял, где они находятся; сам же он бежал молча, тенью скользя между деревьями, как это делали его отец и мать. Кроме того, связь его с Лесной Глушью была теснее, чем у собак; он лучше понимал все ее тайны и уловки. Больше всего ему нравилось запутать свои следы, переплыть ручей и спокойно улечься где-нибудь в чаще леса, прислушиваясь к лаю потерявших его преследователей.
Встречая со стороны собак и людей только одну ненависть и вечно враждуя со всеми, Белый Клык развивался быстро, но односторонне. В такой обстановке в нем не могли зародиться ни добрые чувства, ни потребность в ласке. Обо всем этом он не имел ни малейшего понятия. Серый Бобр — божество, он обладает властью. Поэтому Белый Клык повиновался ему. Но собаки, те, которые моложе и меньше его ростом, — слабы, и их надо уничтожать.
В Белом Клыке развивалась только сила. Он мог противостоять вечной опасности, часто грозившей его жизни, только потому, что все хищнические инстинкты оказались в нем непомерно развитыми. В проворстве и хитрости с ним не мог сравниться никто; он бегал быстрее, был беспощаднее в драках, стальные мускулы выступали на его худом, гибком теле, как веревки; он был выносливее, злее, ожесточеннее и умнее всех остальных собак. Белый Клык должен был стать таким, иначе он не выжил бы в той враждебной обстановке, в которой ему пришлось очутиться.