Темный сосновый лес стоял нахмурившись по обоим берегам замерзшей реки. Недавно пронесшийся ветер сорвал с деревьев белый покров инея, и в надвигавшихся сумерках они клонились друг к другу, черные и зловещие. Глубокое безмолвие стояло вокруг. Это была Глушь — дикая Северная Глушь с оледеневшим сердцем. И все же что-то живое двигалось в ней и бросало ей вызов. По замерзшей реке пробиралась упряжка ездовых собак. Взъерошенная шерсть их заиндевела на морозе, дыхание застывало в воздухе, и клубы пара оседали у собак на шкуре, покрывая ее кристаллами инея. Собаки были в кожаной упряжи, и кожаные постромки шли от нее к волочившимся сзади саням. Сани без полозьев, из крепкой березовой коры, всей поверхностью лежали на снегу. Передняя часть их была загнута кверху, как свиток, чтобы приминать мягкий снег, волной встававший перед санями. На санях стоял крепко увязанный длинный, узкий ящик. Были там и другие вещи: одеяла, топор, кофейник и сковорода; но прежде всего обращал на себя внимание длинный, узкий ящик, занимавший большую часть саней.

Впереди собак на широких лыжах с трудом продвигался человек. За санями тащился второй. На санях, в ящике, лежал третий, для которого всякий труд был окончен, которого победила и уничтожила Северная Глушь, — третий был уже неспособен ни двигаться, ни бороться. Северная Глушь не любит движения. Она замораживает воду, чтобы остановить ее бег к морю; она высасывает соки из дерева, и его могучее сердце коченеет от стужи; но с особенной яростью и жестокостью Северная Глушь ломает упорство человека, потому что человек — самое мятежное существо в мире восстающее против закона, который гласит, что всякое движение в конце концов должно прекратиться.

И вот впереди и сзади саней с трудом шли два бесстрашных и непокорных человека, в которых еще не угасла жизнь. Их одежда была сделана из меха и мягкой дубленой кожи. На ресницы, щеки и губы густо налипли кристаллы инея от замерзавшего на воздухе дыхания, и лица их трудно было разглядеть.

Они шли молча, сберегая дыхание для ходьбы. Почти осязаемое безмолвие окружало их со всех сторон.

Прошел час, прошел другой, Бледный свет короткого тусклого дня начал меркнуть, когда в окружающей тишине пронесся слабый, отдаленный вой. Он стремительно взвился кверху, достиг высокой ноты, задержался на ней, дрожа, но не сбавляя силы, а потом постепенно замер. В нем слышались какая-то угрюмая ярость и ожесточение голода.

Человек, шедший впереди, обернулся, поймал взгляд того, который брел позади саней, и оба они кивнули друг другу. И снова тишину прорезал пронзительный вой. Они прислушались, чтобы определить направление звука. Он доносился откуда-то сзади, из тех снежных просторов, которые они только что прошли.

Вскоре послышался ответный вой, он тоже исходил откуда-то сзади, но на этот раз левее.

— За нами гонятся, Билл, — сказал шедший впереди. Голос его прозвучал хрипло и неестественно, и говорил он с явным трудом.

— Дичи мало, — ответил его товарищ. — Вот уже сколько дней я не видел ни одного кроличьего следа.

Они замолчали, но все еще напряженно прислушивались к вою, который поминутно раздавался позади них.

Как только наступила темнота, они повернули собак к небольшой группе сосен на берегу реки и сделали привал. Гроб, поставленный у костра, служил им и столом и скамьей. Сбившись в кучу по другую сторону огня, собаки рычали и грызлись, но не выказывали ни малейшего желания убежать в темноту.

— Что-то они уж слишком жмутся к огню, — заметил Билл.

Генри, присевший на корточки перед костром, стараясь установить (кофейник с куском льда, кивнул. Заговорил он только после того, как сел на гроб и принялся за еду.

— Они тоже свою шкуру берегут, — сказал он. — Знают, что лучше съесть, чем самому быть съеденным. Собак не приведешь.

Билл покачал головой:

— Кто их знает!

Товарищ посмотрел на него с любопытством.

— Первый раз слышу, чтобы ты сомневался в их уме.

— Генри, а ты не заметил, как собаки грызлись, когда я кормил их? — сказал тот, медленно разжевывая бобы.

— Да, возни было больше, чем всегда, — подтвердил Генри.

— Сколько у нас собак, Генри?

— Шесть.

— Так вот… — Билл сделал паузу, чтобы придать больше веса своим словам. — Я тоже говорю, что у нас шесть собак. Я взял шесть рыб из мешка. Дал каждой собаке по рыбе, и одной нехватило, Генри.

— Неправильно сосчитал.

— У нас шесть собак, — безучастно повторил тот. — Я достал шесть рыб. Одноухому рыбы нехватило. Мне пришлось достать еще одну рыбу.

— У нас только шесть собак, — оказал Генри.

— Генри, — продолжал Билл, — я не говорю, что все были собаки, но только их было семь.

Генри перестал жевать, посмотрел через костер ни собак и пересчитал их.

— Сейчас там только шесть, — оказал он.

— Я видел, как одна убежала по смету, — со спокойной настойчивостью ответил Билл. — А было их семь.

Генри взглянул на него с состраданием и оказал:

— Поскорее бы нам с тобой добраться до места.

— Это как же понимать?

— А так, что от этой поклажи, которую мы везем, ты сам не свой стал, вот тебе и мерещится бог знает что.

— Я об этом уж думал, — ответил Билл серьезно. — Как только она побежала, я сразу взглянул на снег и увидел следы. Потом сосчитал собак — их было шесть. Следы остались на снегу. Хочешь взглянуть? Пойдем — покажу.

Генри ничего не возразил и молча продолжал жевать. Съев бобы, он запил их чашкой кофе, вытер рот тыльной стороной руки и оказал:

— Значит, ты думаешь, что это…

Протяжный, тоскливый вой, — дикий и заунывный, донесшийся откуда-тю из темноты, — прервал его слова. Он молча прислушался и потом закончил начатую фразу, махнув рукой в том направлении, откуда шел вой:

— … что это оттуда?

Билл кивнул головой.

— Как ни вертись, больше ничего не продумаешь. Ты же сам слышал, какую грызню подняли собаки.

Протяжный вой слышался все чаще и чаще, издалека доносились ответные завывания, и тишина превратилась в сущий ад. Вой несся со всех сторон, и собаки в страхе сбились в кучу так близко к костру, что огонь подпаливал им шерсть.

Билл подбросил в костер дров и закурил трубку.

— Я вижу, ты совсем захандрил, — сказал Генри.

— Генри…

Билл задумчиво пососал трубку, а потом снова заговорил:

— Я все думаю, Генри: он куда счастливее нас с тобой, — и Билл показал на третьего человека, ткнув пальцем в гроб, на котором они сидели. — Когда мы с тобой умрем, Генри, хорошо, если хоть кучка камней будет лежать над нашими телами, чтобы их не сожрали собаки.

— У нас нет ни родни, ни денег, — добавил Генри. — Вряд ли нас с тобой повезут хоронить в такую даль.

— Чего я никак не могу понять, Генри, это — зачем такому человеку, который был у себя на родине не то лордом, не то чем-то вроде этого и не заботился ни об еде, ни о теплых одеялах, — зачем такому человеку понадобилось рыскать на краю света, по этой всеми забытой стране?..

— Да. Дожил бы до почтенных лет, останься он дома, — подтвердил Генри.

Его товарищ открыл было рот, но раздумал я ничего не оказал. Вместо этого он протянул руку в темноту, стеной надвигавшуюся на них со всех сторон. Во мраке нельзя было разглядеть определенных очертаний; виднелась только пара глаз, горящих, как угли.

Кивком головы Генри указал на вторую пару и на третью. Круг горящих глаз стягивался около их стоянки. Время от времени какая-нибудь пара глаз двигалась или исчезала, с тем чтобы снова появиться секундой позже.

Беспокойство собак усилилось; внезапно., охваченные страхом, они сбились в кучу почти у самого костра, подползли к ногам людей и прижались к ним. В свалке одна из собак попала в костер, она завизжала от боли и страха, и в воздухе запахло паленой шерстью. От этой суматохи кольцо глаз на минуту беспокойно задвигалось и даже чуть-чуть отступило назад, но как только собаки успокоились, оно снова оказалось на прежнем месте.

— Вот несчастье, что у нас нет патронов!

Докурив трубку, Билл ломот своему спутнику разложить меховую постель и одеяло поверх сосновых ветож, которые он еще перед ужином набросал на снег. Генри пробормотал что-то и принялся развязывать мокассины.

— Сколько у тебя осталось патронов? — спросил он.

— Три, — послышалось в ответ. — А надо бы триста. Я бы им показал, дьяволам!

Он злобно погрозил кулаком в сторону горящих глаз и принялся заботливо устанавливать перед огнем мокассины.

— Когда только эти холода кончатся! — продолжал Билл. — Вот уже две недели как стоят морозы в пятьдесят градусов. Не следовало пускаться в это путешествие, Генри. Не нравится оно мне. Не по себе мне как-то. Приехать бы уж поскорее, и дело с концом! Очутиться бы нам с тобой сейчас у камина в форте Мак-Гэрри, поиграть в криббэдж… Много бы я дал за это!

Генри проворчал что-то и стал укладываться. Он уже начал дремать, но голос товарища разбудил его.

— Послушай, Генри, почему собаки не накинулись на ту — пришлую, которой тоже досталась рыба? Вот что меня беспокоит.

— Ты слишком уж беспокоишься, Билл, — последовал сонный ответ. — Раньше с тобой этого не было. Перестань болтать, засни, а утром встанешь как ни в чем не бывало. Изжога у тебя, оттого ты и беспокоишься.

Они спали один подле другого, под общим одеялом, тяжелю дыша. Костер потух, и круг горящих глаз, оцепивший стоянку, смыкался юсе теснее и теснее.

Собаки в страхе обились кучей и то и дело угрожающе рычали, когда какая-нибудь пара глаз подбиралась слишком близко. Раз они зарычали так громко, что Билл проснулся. Он осторожно вылез из-под одеяла, чтобы не разбудить товарища, и подбросил в костер сучьев. Огонь вспыхнул, и кольцо глаз подалось назад.

Случайно Билл взглянул на сбившихся в кучу собак. Он протер глаза и вгляделся пристальнее. Потом снова забрался под одеяло.

— Генри! — окликнул он товарища. — Генри!

Генри застонал, просыпаясь, и опросил:

— Что случилось?

— Ничего, — услышал он, — только их опять семь. Я сейчас пересчитал.

Генри встретил это известие ворчаньем, тотчас же перешедшим в храп, — он снова погрузился в сон.

Утром Генри проснулся первым и поднял товарища с постели. До рассвета оставалось еще часа три, хотя было уже шесть часов утра. Генри в темноте занялся приготовлением завтрака, а Билл свернул одеяла и стал укладывать сани.

— Послушай, Генри, — спросил он вдруг, — сколько, ты говоришь, у нас было собак?

— Шесть.

— Неправильно! — заявил он с торжеством.

— Опять семь? — спросил Генри.

— Нет, пять. Одна пропала.

— Что за дьявол! — крикнул рассвирепевший Генри я, бросив стряпню, подошел пересчитать собак.

— Правильно, Билл, — сказал он. — Фэтти сбежал.

— Пулей умчался. Пойди-ка, сыщи его теперь.

— Пропащее дело, — ответил Генри. — Живьем слопали. Ой, наверное, не один раз тявкнул, когда эти дьяволы принялись его рвать.

— Фэтти всегда был глуповат, — сказал Билл.

— У самой глупой собаки все-таки хватит ума не итти на верную смерть.

Он оглядел остальных собак, быстро оценивая в уме достоинства каждой.

— Вряд ли кто-нибудь из них выкинет такую штуку.

— Их от костра и палкой не отгонишь, — согласился Билл. — Я всегда считал, что у Фэтти не все в порядке.

Таково было надгробное слово, посвященное собаке, погибшей на Северном пути, — и оно было ничуть не хуже многих других эпитафий собакам, да часто и людям.