Следующим вечером, снова сильно припозднившись и въезжая в ворота усадьбы, Лиза чуть с ума не сошла, услышав опять доносящуюся из дома громкую музыку. На сей раз она была не Лёниной фортепианной, слава богу, а разухабистой роковой, доносящейся, по всей видимости, из динамиков мощного музыкального центра, давно уже стоящего без дела в гостиной. «Какая боль, какая боль! Аргентина – Ямайка, пять ноль…» – оглашался двор дома голосом известного музыканта, послушать которого Лиза и сама иногда любила. Он нравился ей своей умной интеллектуальной простотой, и песенки безумно нравились. Не было в них этого яростно-вычурного покушения на роковую звездность, а было много умной, заставляющей уважать себя искренности да настоящей душевности, идущей от талантливого сердца, а не от глупой и смешной самовлюбленности. Только вот странно – чего это вздумалось вдруг Татьяне так громко музыку включать? Рехнулась на старости лет, что ли? Или кто-то еще в доме есть? Уж точно не Лёня – он сейчас в городе и с ног сбился, занимаясь грустными своими проблемами, и она только что ему звонила. Непросто совсем сейчас человека похоронить. Набегаешься так, что сам умирать не захочешь потому только, что близких своих пожалеешь, прости господи за такое кощунство.

Она быстро взбежала на крыльцо, открыла дверь и вошла в прихожую. Тут же высыпали ей навстречу из гостиной московские племянники и запрыгали вокруг, радостно дергая за руки, за сумку, за полы пальто. Вслед за ними вылетела и бросилась к ней на шею Варвара, закружила ее радостно в объятиях:

– Лиза! Ну наконец-то! Ты где так долго ходишь? Я уж звонить хотела, да твоя фрекен Бок не велела – у нее, говорит, и без вас тут проблем хватает.

«Фрекен Бок» в лице сердито надутой Татьяны выглянула из кухни вместе с зажатым в руке половником, молча попробовала из него свое варево и снова озабоченно скрылась на кухне, продемонстрировав Лизе тем самым свое недовольство по поводу прибытия неожиданных гостей. То есть она, мол, тоже рада, конечно, но с другой стороны – их же всех кормить-поить надо.

– Лиза, это ничего, что я без предупреждения? Мне помнится, мы с тобой так и договаривались всегда. Чего-то захотелось вдруг свалиться вот так, сюрпризом, как снег на голову. Я ж не знала, что у тебя тут такие изменения. Ты мне потом все-все сама расскажешь, ладно? Я уж не стала ни о чем Татьяну твою спрашивать. А то она мне про чьи-то похороны толковать начала, про Лёню твоего всякие ужасы рассказывать…

– Конечно, расскажу, Варенька! – прижалась щекой к ее щеке Лиза. – И молодец, что приехала! Только ведь у нас тут ветрянка, а ты с детьми.

– Да я уж поняла… Ну что делать? Не разворачиваться же обратно в аэропорт с порога! Может, пронесет? А чьи у вас дети живут, Лиза? Я так и не поняла. Такие забавные близняшки.

– Потом, все потом, Варенька!

Лиза торопливо разделась и, подхватив на руки маленького Варвариного Ванюшку, приковылявшего к ним в прихожую, быстро пошла с ним в гостиную, где уже царил полный беспорядок. Глеб и Борис, счастливо визжа, носились за шестилетним Артемом, все сшибая на своем пути, а Вовка, старший, вовсю подпевал, подпрыгивая в кресле, тому самому рок-музыканту, голос которого услышала Лиза, въезжая во двор.

– Вовк! Ну оглохнуть же можно! Сделай потише! – скорее жестами, чем голосом, приказала Варвара сыну. Лиза, махнув ей рукой, достала с полки наушники и водрузила их торжественно на голову мальчишке, переключив звук именно туда. Вовка мотнул головой удовлетворенно и с еще большим воодушевлением задергался в кресле, показав оттуда два выставленных вверх больших пальца.

Тут же ей в ноги бросились радостно и громко визжащие Борис и Глеб. Передав Ванюшку на руки Вареньке, она наклонилась к ним, сгребла в охапку и расцеловала в разукрашенные зеленкой мордашки, поочередно прижимая к себе то одного, то другого, отчего глаза кузины удивленно полезли на лоб. Но она тут же опомнилась и привела лицо в порядок. Потому что была, как и Лиза, девушкой воспитанной, то есть умела быстро скрывать самую первую правдивую эмоцию. Очень хорошая привычка для воспитанного человека. Пусть хоть какие чудеса перед тобой происходят, а все равно не удивляйся.

– Варенька, вы уже ужинали? Татьяна детей кормила? – спросила Лиза, поднимая к ней озабоченное лицо.

– Да кормила, кормила! Три раза уже кормила! Такую обжираловку нам устроила, что не приведи господи! Все так вкусно, сытно и натурально, что я сама себя буквально за уши от тарелки с борщом отрывала! И как ты не поправляешься на таких харчах? Удивительно просто!

– И не говори, милая! – неожиданно поддержала ее вышедшая из кухни Татьяна. – Кормлю-кормлю, а все не в коня овес! Ну, прынц-то Лизаветин, понятно, отчего худой – он и не ест ничего практически. Все музыку свою только наяривает. А вот Лизавета моя почему никак мяса нагулять не может, не пойму.

– Успокойся, Тань, – засмеялась в ответ Лиза, – опять завела свою жалостную песню? Не надо никакого такого мяса! Лишнее оно!

– Ну как же это лишнее-то? Что ж это за баба такая, если мужику даже и подержаться не за что? Хотя, может, прынцу твоему такие как раз и глянутся…

– Я так понимаю, прынц у нас по-прежнему на сегодняшний день Лёня, да? – на всякий случай уточнила Варенька, задумчиво глядя на пробегающих мимо близнецов. – А то кто ж вас поймет. Может, вы их, прынцев своих, нынче менять решили как перчатки…

– Ну а кто ж еще-то? – удивленно уставилась Татьяна. – Он самый и есть.

– А дети чьи? – тихо спросила Варя у Лизы.

– Дак я ж толковала уже тебе, экая ты непонятливая! – в сердцах махнула рукой Татьяна. – Дети той самой женщины, которую он завтра хоронить будет!

– Так, тихо! – шикнула на нее Лиза, испуганно оглянувшись на близнецов. И, обернувшись к сестре, тихо добавила: – Потом, Варенька, потом.

Они с огромным трудом растолкали всю шумящую и кричащую, разгоряченную беготней детскую компанию по спальням. Лиза, как всегда, продолжила свою бесконечную историю про подвиги новоявленного в сказочном царстве юриста Ивана-царевича, победившего в честном судебном разбирательстве лукавого Змея Горыныча. История эта занимательная со временем обрастала все новыми подробностями, в которых постоянно менялись то истцы, то ответчики, но в конце концов на каждом новом этапе победу одерживал, конечно же, добрейший и умнейший Иван-царевич. Судьи в этой сказке были умными и справедливыми, мзду не брали, справедливость торжествовала напропалую. Борис и Глеб слушали ее с большим удовольствием, по ходу дела с самого раннего возраста набираясь необходимого и бесценного жизненного опыта. А что? Бывает, в детском ясном подсознании многие вещи укладываются довольно-таки плотненько и надолго, чтобы потом всплыть нужной информацией в трудную минуту.

А вот у Вареньки был свой метод укладывания детей спать. Можно сказать, эксклюзивно-телесный. И назывался он «покарябать на ночь спинку». Без этого «карябания», то есть легкого поцарапывания спинок длинными красивыми ногтями, не засыпали ни Ванюшка, ни Артемка. Даже пятнадцатилетний Вовка иногда просил мать так же «покарябать» свою здоровенную, мужицкую почти спину и мурлыкал при этом, как маленький, мгновенно и крепко засыпая.

Встретились они в гостиной довольно поздно. Татьяна успела и в порядок все привести после детского устроенного погрома, и камин растопить, и чаю хорошего с травами для них заварить. И даже – о, чудо! – проявила невиданные чудеса деликатности, объявив им торжественно и многозначительно:

– Ну ладно, девки, вы тут беседовайте себе на здоровье, а я спать пойду. Прынцу сама дверь откроешь, Лизавета. И ужином накормишь. Я там оставила все на столе.

– Спасибо, Тань. Спасибо, умница ты моя. И что б я без тебя делала? – растроганно поблагодарила ее Лиза. – Иди, отдыхай, душа моя.

– Да, кузина, и впрямь тебе повезло с такой вот фрекен, – завистливо вздохнула Варенька, когда Татьяна, с достоинством приняв Лизину благодарность, удалилась из комнаты. – Мне б такую.

Она еще раз вздохнула, отпила из своей чашки и, отвалившись на спинку кресла, решительно приказала:

– Ну, теперь рассказывай! И все по порядку, ничего не упуская. А то знаю тебя – начнешь сейчас четкий прагматизм разводить – первое, да второе, да третье…

– Да какой уж там прагматизм, Варенька. Что ты…

Вздохнув, Лиза начала рассказывать, вслух проговаривать словами все то, что случилось с ней за последнее, такое короткое и такое бесконечно текущее время. Как будто день за год! Вот же удивительно, как могут перевернуть человека наизнанку всего лишь несколько коротких жизненных дней, разделивших судьбу четкой границей: такой она был «до», а такой стала «после». Варя с удивлением слушала свою умную, циничную и дьявольски изворотливую в делах кузину и не верила ушам. Чтоб Лиза, еще и в ущерб себе, любимой, каких-то там детей в дом взяла? Да и не просто так, а детей соперницы? Той самой, к которой любимый муж ушел? А теперь, получается, еще и усыновить их решила? Нет, это и не смешно даже. И тем не менее это было действительно так, и было невероятно…

– И все-таки я не понимаю, Лиза. Как он посмел, Лёня твой, вообще такое вытворить? Мне всегда казалось, он тебя любил.

– Да в том-то и дело, Варенька, что любил! Я думаю, и сейчас любит. Просто он так самоутвердиться захотел, может быть? Она же, Алина эта, несчастная такая была, с детства сердечница, да еще и с двумя детьми на руках. Вот он и решил необходимость свою проявить. Принести, так сказать, себя в жертву.

– Лиза, но это ведь несколько жестоко. Даже и не по отношению к тебе, а к ней. Получается, он за ее счет самоутверждался? Комплексы надуманные лечил?

– Ну почему самоутверждался? Я бы этот поступок так не назвала, знаешь. Девочка и в самом деле очень больна была и оказалась в безвыходном жизненном положении. Я вот его понимаю. Вернее, не осуждаю. Потому что это действительно – поступок. Я бы так не смогла. И мне очень жаль, что так все получилось. Обидно же! Ей операцию в Москве вроде удачно сделали, а она взяла вдруг и умерла. Сердце остановилось. Почему, непонятно. Врачи только руками развели.

– Ну, знаешь! Если так рассуждать, можно вообще довести любые отношения до абсурда! Вы же были нормальной парой! А страждущим можно как-то по-другому помогать. И вообще, я совсем не узнаю тебя, Лиза.

– Да я так же раньше рассуждала, Варенька! А теперь поняла – нельзя никому помочь издалека, души не вложив. Что-то перевернулось во мне, понимаешь? Работа внутри какая-то жесткая произошла за этот короткий срок. Я этих детей полюбила, словно они моими всегда были. Такое чувство, что именно я их и родила. Даже пугаюсь иногда этого чувства.

– Лиза, а ты хорошо подумала? В самом деле уверена, что хочешь их усыновить?

– Ой, Варенька, и не спрашивай меня об этом лучше! – взволнованно отмахнулась от вопроса Лиза. – Разве тут дело в одном хотении? Конечно же, хочу! Очень! Боюсь только, сумею ли я им хорошей матерью стать?

– Так. Понятно. Ну, раз хочешь, значит, все равно это сделаешь. Уж я тебя знаю. Выходит, зря я сюда летела.

– Почему зря? – удивленно уставилась Лиза на кузину. – Ты же сама сказала – захотелось как снег на голову.

– Ну да. Снег снегом, конечно. А вообще-то я ехала по тому самому вопросу, который мы с тобой в твой прошлый приезд в Москву обговаривали. Не помнишь, что ли?

– Это ты о чем, Варенька? Что-то не соображу никак. Столько событий сразу, голова кругом идет…

– Здрасте, приехали! – развела руками в кресле Варя. – Не помнит она! Я, как последняя дура с чистой шеей, за это время даже курить бросила, а она и не помнит!

– А зачем ты курить бросила? – растерянно моргнула Лиза.

– А затем! Чтоб ребеночка вашего здоровеньким выносить! Я думала, вы тут только об этом и говорите, а вы… Летела, как идиотка, думала, сразу в клинику рванем. Значит, так и не состоится мое суррогатное материнство, да?

– Ой, Варь, я теперь даже не знаю. Как-то не готова я. Да и Леня тоже. И вообще, неужели ты не боишься?

– Чего?

– Ну, вдруг потом не сможешь отдать ребенка? Вдруг твой организм этому воспротивится? Как-то ведь привыкаешь уже к тому, что… Что…

– Смогу, Лиза. Я ведь не для кого-нибудь, только для тебя хотела. Чтоб он твой собственный был, родной, а не усыновленный. А за организм мой не переживай. Он тремя беременностями уже хорошо воспитанный и очередной только рад будет. Ты же видишь – мне вообще ничего не делается! Я потом так удачно и быстро в прежнее стройное положение мумифицируюсь – на удивление просто! А момент расставания я бы уж пережила как-нибудь. Да и не было бы, по сути, никакого такого расставания – мы ж одна семья все-таки. Но теперь чего уж об этом говорить, раз ты чужих усыновить решила!

– Ой, Варенька, боюсь я. А вдруг они потом меня отвергнут? А вдруг нет во мне никакого материнского таланта? Может, я не способна к нему? Дети же всегда, говорят, очень остро ощущают отсутствие природной привязки. И даже когда не знают, что они усыновленные. Вот как Татьянин сын, например. Взял и отомстил жестоко матери за свое усыновление, хотя и не знал о нем ничего. А вдруг я тоже не смогу? Тут какие-то особые чувства нужны, чтоб привязка эта возникла. Вот мне одна американка рассказывала…

– Да ничего такого эти дети не ощущают, Лиза! Если их по-настоящему любят, конечно. Не долг свой исполняют, не социальные дивиденды на них имеют, а именно любят! Надумала себе бог знает чего. Есть привязка, нет привязки… Еще и слушаешь всех подряд! Вот сама себе и организовала в голове полную мешанину! Никого не слушай, себя только.

– Да почему ты так уверена? И вообще, ты-то откуда знаешь, что усыновленные ничего такого не ощущают?

– Знаю, раз говорю…

Варенька вдруг воровато опустила глаза в пол, заставив кузину почувствовать некую недоговоренность. Она вдруг очень остро ее ощутила, словно та живьем встала между ними и потребовала немедленной определенности, и Лиза как-то сразу это поняла, немедленной даже в этом необходимости. Поняла это и Варя. Тут же подняла глаза и посмотрела умоляюще и виновато, словно просила пожалеть, не спрашивать ни о чем. Но Заславская не пожалела.

– Так, Варенька, колись. Что у нас там за скелет в шкафу? И не вздумай мне врать. Ты же знаешь, я сразу определю. Чего ты недоговариваешь?

– Может, не надо, Лиза?

– Надо. Говори быстрей, а то у меня сейчас сердце остановится! Ну?

– Понимаешь, я обещала маме, что никогда тебе ничего. Я и сама случайно услышала, как они с бабушкой об этом говорили. А потом мне мама, когда умирала, все рассказала…

– Что рассказала? Да говори, наконец!

– Лизочка, кузиночка, ты только не волнуйся. Это же все совершенно ничего сейчас не значит! Да и раньше не значило… И все тебя любили всегда! И я тебя, Лизочка, очень, очень люблю! Ты ничего такого не думай даже! Это абсолютно не имеет никакого для нас с тобой значения.

– Варя! Прекрати, наконец! Хватит заикаться да лепетать невразумительно! Возьми себя в руки и скажи нормально, а то все «это» да «это». Что – «это»?

– Ну, то, что ты приемная. То есть как это правильно – удочеренная.

– Я?!

– Ну да…

– Ты что, Варя?! Это неправда, этого просто не может быть!

Лиза вдруг без сил упала, будто провалилась спиной в мягкую спинку кресла, и вцепилась пальцами в подлокотники. А закрыв на секунду глаза, почувствовала, как летит куда-то вместе со своим креслом, как сердце больно и гулко бухает в груди, в голове, пытаясь вытолкнуть свалившуюся информацию. Быстро открыв глаза, она дугой выгнула спину и вдохнула побольше воздуху, потом еще, и еще, и еще…

– Лиза, тебе плохо? – подскочила Варенька. – Может, воды принести?

– Нет, все. Уже лучше. Сядь, успокойся. И давай рассказывай…

Кузина обреченно уселась в свое кресло и, глядя куда-то мимо Лизы, начала рассказывать давнюю семейную историю, которая произошла со всеми ними ровно тридцать шесть лет назад.

Жила их семья тогда совсем в другом месте, жила дружно и весело, одним большим организмом, и в тот день был большой праздник в доме – только что из роддома привезли крошечную Вареньку. Вокруг младенца суетились все по очереди – и бабушка с дедушкой, и молодые счастливые родители, и три младшие сестренки Вариной мамы. Одна из них, Леночка, или просто Лялечка по-домашнему, их гордость, умница-красавица и всеобщая любимица, первой услышала странные звуки, доносящиеся с крыльца. То ли котенок пищит, то ли ветер так врывается в водосточную трубу… Выскочила она из теплого дома да чуть и не обмерла от неожиданности, ткнувшись ногами во что-то мягкое, лежащее под самой дверью, отчаянно шевелящееся и пищащее. И глазам своим не поверила – завернутый в плохонькое одеяло младенчик уже практически выпростал из него свои ручки-ножки и отчаянно шевелил ими под осенним холодным дождем, надрываясь от плача. Схватив неумело ребенка, она быстро занесла его в дом, так и представ навсегда перед изумленными родственниками странной картинкой – изнеженная красавица-любимица Лялечка с ребенком на руках.

На поверку младенчик оказался девочкой. В стареньком одеяле даже имя нашли – на обыкновенном тетрадном листочке было выведено криво и торопливо красным косметическим карандашом: «Елизавета. Свидетельства о рождении нет. Здоровая. Некрещеная». И все. Никаких опознавательных знаков. Мол, что хотите, добрые люди, то с этой Елизаветой, здоровой да некрещеной, и делайте.

Сначала они девочку накормили. То есть кормила ее, конечно же, Варенькина мама, поделившись с подкидышем грудным молоком, предназначенным для собственной дочери, которого, кстати, совсем и не в избытке было. Потом вызвали карету «Скорой помощи», чтоб ребенка осмотрели. Неизвестно же, сколько времени она провела под холодным дождем, пока Лялечка не вышла на зов. Спасла, выходит. Она и на вопрос приехавшего к ребенку врача, кто же тут будет молодой мамашей, ответила, решительно выступив вперед: «Я здесь мамаша!» Врач только хмыкнул в ответ недоверчиво – слишком уж юной да легкомысленной показалась ему та мамаша.

А Лялечка и впрямь проявила завидное упорство в этом вопросе. Как взяла девочку тогда в руки на холодном осеннем крыльце, так больше и не выпустила. Сама всего добилась – справки нужные собрала, да и остальные бумаги всякие. Родители да сестры только головой качали – испортит себе жизнь девчонка с малым ребенком на руках и партии для замужества приличной не составит. Варенькина мать, старшая Лялечкина сестра, уж как ее уговаривала Лизу отдать, все равно, мол, она ее и выкормила, получается, вместе с Варенькой. Только новоиспеченная мать на своем настояла. И всем потом строго-настрого даже в мыслях поминать запретила, откуда взялась у них племянница и внучка Лизочка. А партию себе хорошую все-таки составила. Взяли ее замуж, как говорится, и с «хвостом». И «хвост» этот муж удочерил сразу, и любил его всю жизнь безоглядно и по-настоящему, по-отцовски, ни о каком первоначальном удочерении до поры до времени не догадываясь.

– …А нам, как тетя Ляля тебя удочерила, пришлось в этот город переехать. Чтоб никто не знал, что ты нам не родная. Бабушка с дедушкой этот дом тогда и купили. Для тебя, получилось, – закончила свой грустный рассказ Варенька. – Я и сама-то обо всем узнала, когда мама моя умирала. Зачем она мне все это рассказала – до сих пор не понимаю. Может, как раз для этой твоей ситуации? В жизни, знаешь, ничего не происходит зря. Иногда и такая вот информация необходимой бывает.

– Нет, у меня до сознания до сих пор не доходит, Варенька. Мои мама и папа, они же так меня любили! Нет, этого просто не может быть!

– Конечно, любили! Мы все тебя любили! Мы ж с тобой всю жизнь рядом росли, помнишь? И дни рождения в один день праздновали. И наказывали нас с тобой одинаково, и хвалили. Даже одежду всегда одинаковую покупали – все говорили, что мы очень похожи. Да если б мне мама не рассказала, я бы никогда и на секундочку о таком не задумалась. Все правильно ты сказала – мама твоя как родную тебя любила. И отец тоже.

– Варь, я ведь даже не знала, что он мне отчимом был, – совсем тихо перебила ее Лиза. – Я всегда его своим родным отцом считала. А маму… Маму…

– Я знаю. С мамой у тебя особенная близость была. Настоящая. Потому они и скрыли от тебя, когда твоя родная мать через десять лет объявилась. Побоялись тебя потревожить. Мама рассказывала, как они спорили тогда, не зная, что в этой ситуации делать. А отец твой плакал и все руки тете Ляле целовал – он же не знал, что ты удочеренная.

– И что? Что они с ней сделали-то? С этой… Как ты говоришь, с родной…

– Да ничего. Просто откупились, по-моему. Бабушка, правда, настаивала на том, что тебе надо сказать, потому как она все-таки родная кровь, и все такое прочее. А тетя Ляля говорила, что в тебе давно ее собственная кровь течет. С тех самых пор, как она взяла тебя тогда на руки на осеннем крыльце. И мама моя в этом ее поддерживала.

– А где она сейчас? Та, которая, как ты говоришь, родная?

– Не знаю. Мама говорила, она так и не объявлялась больше. А что? Хочешь ее найти?

– Нет… Нет, наверное… А вообще, не знаю… Нет, не хочу! Не чувствую никакой такой природной связи! Не ощущаю. У меня была одна мать, самая настоящая, любимая. А другой мне не надо. Ой, я теперь ничего уже не знаю, Варенька. Ничего не понимаю.

Лиза опустила лицо в сложенные ковшиком ладони и заплакала беззвучно. Вообще-то плакать она не умела – как-то не получалось этого тонкого эстетического занятия. Обругать могла, нахамить, посмеяться цинично, а вот плакать – никак. Хотя, говорят, это и плохо. Говорят, вместе со слезами утекает из души человеческой все плохое, и она чище да легче становится. Наверное, оно и в самом деле было так. Или, может, плохого в ней так много скопилось, что потребовала душа очищения именно в этот момент? И решила выпустить из себя через слезы все разом – и горькие студенческие страдания по той обманутой первой любви, и грустно-расчетливую, спрессовавшуюся в течение долгих лет в привычку терпеливость к старику Заславскому, и Лёнино, по сути, предательство. Не было только в слезах горечи по поводу только что от Варвары услышанного – как раз это известие и приняла душа спокойно и с благодарностью, с неким трепетом даже. Лиза почувствовала, как поселилась в ней и сразу дала свой росток крепкая уверенность, что все у них с Борисом и Глебом будет хорошо и все получится по-матерински и по-настоящему.

– Кузиночка, ну что ты! Ну, не плачь! Вот же дура я какая, а? Ну кто, кто меня за язык тянул? – сокрушалась Варя, хлопоча около нее со стаканом воды и пытаясь каким-то образом всунуть его в Лизины руки. – Ты прости меня, Лизочка!

Они и не заметили, как тихо вошел в гостиную Лёня, уставший и измученный тяжелым днем, как долго стоял, наблюдая за этой удивительной и необычной картиной – Лиза плачет… Ему бы броситься да утешить-успокоить, а он не решался. Глаз не верил. И слух не слышал. Только сердце все больше и больше разрывалось, на нее глядя.

– Варь, чего тут у вас такое? – тихо тронул он за плечо Лизину кузину, и та вздрогнула, обернувшись.

Почувствовала его присутствие с собой рядом и Лиза. Быстро отняла она руки от залитого насквозь слезами лица, потянула их к нему в порыве и вдруг выговорила сквозь плач то, чего Варя в этот момент как раз менее всего ожидала услышать:

– Лёня, давай родим ребенка! Пусть он будет нашим третьим! Пусть будет брат или сестра у Бориса и Глеба! Варенька согласна быть нашей суррогатной матерью. Давай завтра же поедем в клинику, ладно? Я так хочу, Лёня…

– Ладно, Лиза. Поедем. Только не завтра. Завтра же Алинины похороны.

Он опустился перед ней на корточки, будто сложился пополам усталым циркулем, провел ладонью по ее мокрой щеке, потом, обхватив ее руками и положив голову на колени, тоже заплакал горько и безысходно. И плакать у него получалось почему-то гораздо лучше, чем у Лизы. Это он умел…